В тени профессора
На следующий день уже с самого утра в деканате стояла необычная тишина. В коридоре сидела группа твоих одногруппников: кто-то перелистывал бумаги, стараясь казаться занятым; кто-то облокотился на спинку стула и молча следил за дверью. В глазах студентов читалась злость, растерянность и внутренний страх…
Вскоре дверь открылась, и в коридор вошёл декан. Мужчина всегда был строгим, и, тем не менее, справедливым человеком. Его взгляд сразу же скользнул по аудитории. Студенты были напряжены и мужчина понял, что это будет не обычная встреча.
Тишина в коридоре будто усилилась, когда он молча указал студентам войти в его кабинет.
— Здравствуйте, — спокойно начал он. — Что заставило вас прийти ко мне сегодня?
— Мы… — произнесла Шарлотта, — мы хотим пожаловаться на поведение профессора Анаксагора.
— И вы раньше не жаловались? — спросил декан, подняв бровь. Он знал, что у Анаксагора тяжелый характер, и, тем не менее, он был хорошим преподавателем.
— Нет! — практически хором ответили студенты.
— Мы только недавно поняли, что это серьёзно. Раньше мы боялись, потому что… потому что он нас запугивал. — пробормотал Джеймс.
— Расскажите, — сказал декан, садясь за свой стол и кладя руки на бумаги, — в чём конкретно выражалось недопустимое поведение?
— Он… — начала Шарлотта, и голос её вдруг стал громче, увереннее. — Он приставал к нам. К другим девушкам. Даже пытался заставить участвовать в чём-то интимном.
— Что вы имеете в виду? — декан нахмурился, словно стараясь осознать услышанное.
— Я говорю правду! — продолжала Шарлотта. — Он делал нам намёки, заставлял подходить к лабораторным установкам так, будто… как будто... Думаю, вы и сами все понимаете. Я не хочу об этом говорить так прямо... И одна студентка вроде согласилась. Она якобы получала поблажки.
— И что именно вы хотите, чтобы мы сделали? — декан продолжал внимательно смотреть на группу. — Вы понимаете, что это серьёзные обвинения?
— Мы хотим, чтобы его проверили, — твёрдо сказала Шарлотта. — Чтобы никто больше не пострадал.
— Почему вы не обратились ко мне или старшему ассистенту раньше? — спросил декан, сдвинув брови. — Или к кураторам курса?
— Мы боялись, — снова сказала Эмма, — потому что он… он умеет давить. Если кто-то пытался возражать, он сразу делал жизнь невыносимой.
— А теперь, когда мы узнали о той студентке, — добавила Карин, — мы поняли, что молчать нельзя.
Декан сжал губы, и по этому почти незаметному движению стало ясно, что происходящее его не радует. Он медленно делал пометки в журнале, порой мужчина поднимал взгляд от страниц и скользил по кабинету, задерживаясь на студентах дольше... Словно он не просто фиксировал происходящее, а делал выводы, которые пока предпочитал держать при себе.
— Понимаю, — сказал он, наконец. — Но вы утверждаете, что один из студентов якобы согласился на что-то интимное, и что из-за этого у него… поблажки?
— Да! — сказала Шарлотта. — Она якобы получала хорошие оценки, только потому что он… — тут она замялась и обвела взглядом аудиторию, словно проверяя, что все верят. — Ну, вы понимаете.
— Кто эта студентка? — спросил он.
— Ну… — Шарлотта сделала паузу, её голос дрожал, но она выглядела уверенной. — Не могу точно сказать. Мы слышали… просто знают, что кто-то получает особое отношение.
— Хорошо, — сказал декан, откинувшись на спинку кресла. — Мы разберёмся. Но хочу отметить одно: обвинения без доказательств — это серьёзная вещь.
— Мы можем предоставить доказательства! — снова заговорила Шарлотта. — Свидетели!
— Да, — подтвердила Карин. — И ещё наши наблюдения за его поведением.
— Я понял, — сказал декан. — Но хочу, чтобы вы поняли: ваши слова должны быть подтверждены фактами. Иначе это чистая клевета.
Студенты продолжали говорить один за другим, иногда перебивая друг друга или, порой наоборот, слишком тщательно подбирали слова. Их жесты, взгляды, паузы создавали почти убедительную картину: иллюзию полной открытости, искренности, готовности отвечать за сказанное. Кто-то смотрел прямо, не отводя глаз, кто-то нервно сжимал пальцы, словно это должно было подчеркнуть честность слов.
И всё же в этом было что-то неуловимо фальшивое. Слишком гладкое. Слишком согласованное.
Было видно, что декан тоже чувствует эту двойственность. Он слушал внимательно, не перебивая, но его лицо оставалось сосредоточенным. Взгляд то и дело задерживался на мелочах: на слишком поспешном кивке, на паузе не там, где она должна была быть. Он явно колебался, пытаясь понять, как поверить речам, выстроенным так аккуратно, и при этом ощутить, что за ними действительно стоит правда, а не умело разыгранная уверенность.
— Кто из вас был свидетелем? — спросил декан.
— Мы… мы не можем назвать точные имена, — сказала Шарлотта, — потому что это тайна.
— Ясно, — тихо произнес декан. — Вы пришли ко мне, потому что считаете, что он нарушает границы, и вы хотите защиты. Я проверю ситуацию. Но пока нет фактов, обвинять кого-либо в интимных отношениях с преподавателем невозможно.
В комнате воцарилась напряжённая тишина. Каждое громкое, уверенное слово студентов звучало как часть тщательно выстроенной истории… Словно дымовая завеса, скрывающая то, что действительно важно. Декан наблюдал за этим с холодной внимательностью. Он видел сквозь маски и паузы, понимал, что за красивыми фразами прячется гораздо больше эмоций, чем реальных действий или фактов. И в этом понимании сквозило тихое, но отчётливое ощущение: здесь правда была далеко не на поверхности.
— А что насчёт остальных студентов, — спросил он, обращаясь к группе, — которых он якобы запугивал?
— Они согласились молчать… — сказала Шарлотта. — Никто не хочет говорить открыто.
Декан кивнул едва заметно, словно подтверждая самому себе то, что давно понимал. Он медленно записал пометку в блокнот, и его взгляд на секунду задержался на страницах, а затем снова обвел аудиторию. Мужчина заметил, что ни одно из громких обвинений студентов не опирается на реальные факты: ни одного свидетеля, ни одного конкретного подтверждения — только догадки, предположения и эмоциональные всплески.
— Значит, эта студентка… — пробормотал он, почти себе под нос, — якобы согласилась. И поэтому к ней вопросов нет.
— На этом мы закончим сегодняшнее заседание, — произнес декан, наконец, поднимаясь. — Я проверю сведения и вернусь к каждому из вас с конкретными вопросами. Поймите, что без доказательств обвинять кого-либо — бесполезно и опасно.
Студенты начали шептаться между собой, перебрасываясь короткими взглядами и сдержанными улыбками. Внутри каждого поднималось странное чувство: смесь облегчения и тревоги. Облегчение, потому что казалось, что декан им поверил и они получили невысказанное одобрение. И одновременно тревога, потому что они сами знали правду: это была выдумка, искусно собранная из полуправд и домыслов.
Декан вошёл в кабинет Анаксагору чуть позже занятия. Его шаги были осторожными и тихими, будто мышцы сами предупреждали о возможной опасности или неловкости. На столе перед профессором лежала стопка разложенных бумаг, но лишённых привычного порядка, словно кто-то уже давно переставил их, нарушив привычную систему.
— Профессор, — тихо начал декан, осторожно подбирая слова, чтобы не нарушить хрупкую границу между официальностью и личной неприязнью, — нам поступила жалоба от студентов вашей группы…
Анаксагор не шелохнулся. Он сидел за столом, скрестив руки, и его взгляд был направлен в окно.
— Жалоба? — переспросил он ледяным тоном, едва обернувшись. — Интересно…
— Я думаю, стоит обсудить это спокойно, — начал декан, стараясь сохранить ровный тон. — Нам нужно понять, что произошло, чтобы… По словам студентов, вы якобы принуждали их к интиму…
Анаксагор вскочил с кресла мгновенно, мышцы напряглись так, будто он готовился к удару. Его глаза вспыхнули, голос прорезал воздух, резкий и холодный, хотя профессор не кричал, но слова резали пространство:
— Что?! — шаг вперёд, кулаки были сжаты на краю стола. — Вы серьёзно говорите о «принуждении»? Домогательства?
Каждое слово казалось тяжёлым и болезненным. Анаксагор взглянул на декана, а потом медленно пробежался глазами по кабинету, как будто пытался понять, не пытается ли кто-то подстроить этот фарс. Внутри всё горело: возмущение, холодная ярость и ощущение глубокой несправедливости и невозможность мгновенно что-либо исправить.
— Столько дней распространяют слухи, — продолжил он, — и вы думаете, что мы будем сидеть здесь и спокойно обсуждать это, как будто это какой-то формальный инцидент?!
Каждое слово отдавалось эхом в висках, а руки слегка дрожали, хотя он старался скрыть это за сдержанной, почти каменной позой. Анаксагор понимал, что для декана это формальность, для него — удар по самому основанию: его репутации, его работе, его жизни, которую мужчина строил годами.
Декан вздрогнул. Он привык держать ситуацию под контролем, сохранять холодную уравновешенность, но внезапная волна ярости Анаксагора, заставила его напрячься.
— Я… просто хотел понять… — начал он, стараясь говорить мягко.
— Не хотели понять, а бегаете, как мыши, потому что вам страшно, — резко перебил Анаксагор, шагнув вперёд. — Я слышу всё. И ваши сомнения, и их страх, и эту жалобу. Вы думаете, что я её боюсь?
В одно мгновение он схватил папку с бумагами и бросил её на стол. Листы разлетелись по кабинету, а декан невольно отступил на шаг назад, сжимая ручку и чувствуя, как напряжение висит в воздухе.
— Пойдёмте, — произнес Анаксагор и его голос был пронизан ледяной решимостью. — И посмотрим, кто из них что сказал на самом деле.
Он развернулся и вышел, шаги звучали чётко и тяжело по полу кабинета, словно отбивая ритм своей правды. Декан замер на месте на секунду, пытаясь осознать происходящее, а потом поспешил следом, ощущая, что за этим движением скрыта не просто ярость, а полная и абсолютная непримиримость.
Вся группа должна была быть на другом занятии, но коридор и аудитория казались пугающе пустыми и странно тихими. Резкий толчок в дверь заставил тебя невольно вздрогнуть.
Дверь аудитории распахнулась, и вошёл Анаксагор. Его шаги были уверенными, а взгляд медленно обвел всю группу, словно проверяя, кто на месте. Те, кто приходил с жалобой, мгновенно поднялись, будто по единому сигналу.
— Все встали, — произнес он, и его хлёсткий голос хлёсткий остановил любое движение.
Тишина повисла в аудитории, казалось, она давила на плечи и заставляла сердца биться чуть быстрее.
— Начнём с простого, — продолжил он и ледяная улыбка заиграла на его губах. — Что именно вы говорили в деканате? Или хотите повторить сказанное ещё раз?
Ты наблюдала, как студенты переглянулись. Они смущались, нервничали, кто-то сжимал пальцы, кто-то чуть наклонил голову, будто надеясь раствориться в воздухе. Даже самые уверенные выглядели робкими, потому что каждый понимал: сейчас ложь видно, как на ладони.
— Молчание — это тоже признание, — произнёс он тихо, почти шепотом. — Только подумайте, какое.
Твоё сердце билось ровно, но внутри всё стягивало ледяным напряжением. Это не был страх за себя, а скорее страх того, что правда может быть искажена, что ложь прозвучит настолько убедительно, что разоблачить её не получится.
Он шагнул ближе к студентам, и пространство вокруг него будто сжалось. Каждое движение, каждый взгляд, каждый чуть заметный наклон головы говорили одно: «Я вижу вас полностью. И если вы не скажете правду будут последствия».
— Ладно, — его голос был спокойным, но в нём сквозило такое давление, что невозможно было не чувствовать его. — Скажите прямо. Что именно вы говорили в деканате?
Ты ощутила, как воздух стал плотнее, словно комната сжалась вокруг вас. Шёпот прорезался с задних рядов, но большинство замерло, скованное этим молчаливым требованием.
— Мы… мы думаем, что она получает поблажки, потому что… — начал один парень, слова срывались, а губы дрожали. — Ну, потому что… мы слышали…
— Хватит, — прервал Анаксагор и при этих словах застыла вся аудитории. — Вы говорите догадки. Вы сами боитесь признать собственную лень и неспособность, и поэтому ищете виноватых вокруг.
Он на мгновение замер, позволив каждому ощутить его недовольство, потом его взгляд скользнул по каждому лицу, словно высвечивая слабые стороны, неискренность и страх, который они пытались скрыть. Комната наполнилась напряжением, которое было ощутимо даже тебе. Даже тихий вздох казался громким и отчётливо слышимым. Ты стояла в начале ряда, наблюдая за каждым движением Анаксагора, который стоял у доски, почти не моргая. Его взгляд скользил по всем студентам, будто оценивая каждую микросекунду их существования. Даже декан, который зашёл следом за ним, казался малым, незначительным, словно весь вес контроля держался только на этом человеке.
И вдруг Шарлотта сделала шаг вперёд. Её глаза вспыхнули решимостью, голос дрожал, но был необычайно твёрдым. Слова вырвались и зависли в воздухе:
— Вы… вы приставали к студентам! — выкрикнула она, не отводя взгляда от Анаксагора. — Ко мне, в том числе!
В аудитории повисла абсолютная тишина. Даже декан затаил дыхание. Ты ощутила, как внутри что-то дернулось, сердце екнуло… Никто не ожидал, что Шарлотта способна на такое. Студенты замерли с широко раскрытыми глазами, словно перед ними внезапно раскололось небо.
Анаксагор оцепенел, его глаза расширились, а челюсть на мгновение отвисла. Ты заметила, как на секунду скользнуло потрясение — этот человек, всегда холодный и недосягаемый, будто потерял привычную самоуверенность. Его плечи чуть опустились, руки сжались в кулаки, будто он пытался удержать бурю внутри.
Напряжение росло, и ты ощущала его физически: воздух в аудитории стал тяжёлым, словно сама комната сжималась вместе с тобой и с каждым наблюдающим за этим мгновением взглядом.
Ты почувствовала, как в классе каждый вдох стал тяжелым, будто воздух густел от напряжения: студенты едва сдерживали шёпот, а декан замер, наблюдая, как атмосфера нарастает, как тянется пауза перед грозой.
Он уже собирался взорваться, когда ты вмешалась:
Студенты уставились друг на друга, глаза широко раскрылись от удивления и растерянности. Шарлотта дернулась, словно получила удар, и в её взгляде вспыхнула ярость.
— И Шарлотта сама говорила вслух, что она… ну… хотела бы переспать с преподавателем, — вставила Рина, прижимая руки к груди, глаза её были напряжены и сверлили Шарлотту.
— Да! — поддержал Эллиот, не скрывая раздражения. — Он ни с кем не делал ничего подобного. Всё это её фантазии.
Шарлотта побледнела, её губы сжались, а глаза загорелись ярким, почти диким светом. Она шагнула вперёд и раздался её голос, едва не на грани визга:
— Но я же стараюсь для всех! — выкрикнула она. — Я же пытаюсь помочь группе, чтобы все понимали!
Ты наблюдала за ней с удивлением и внутренним потрясением. Казалось, она играет с огнём: каждая её эмоция, каждая интонация были вызовом, риском. Студенты в аудитории сидели, затаив дыхание: кто-то с широко раскрытыми глазами, кто-то ощутил неловкость, кто-то настоящий шок.
И тогда терпение Дерека лопнуло как тонкое стекло. Парень резко поднялся, краснея от злости, а его голос дрожал от напряжения, когда он выкрикнул:
— Ты только делаешь хуже! — закричал он. — Подставляешь всю группу! Не думаешь о последствиях!
Шарлотта же, не желая сдавать позиции, начала ещё громче оправдываться:
— Вы все не правы! — голос Шарлотты дрожал, но был полон решимости. — Ты забыл сколько раз он тебя унижал?! Ты хочешь все вот так просто спустить ему с рук?!
— Ты только вредишь! — воскликнул он. — Он делал это раньше! Но сейчас он другой!
— Вы вообще понимаете, что творите?! — обиженно выкрикнула Шарлотта, — мы же просто хотим справедливости!
— Справедливость? — переспросил Эллиот, с трудом удерживая голос. — Ты называешь справедливостью свои фантазии и обвинения?
— Это не фантазии! — закричала Шарлотта, — я вижу, как он…
— Тишина! — неожиданно повысил голос Анаксагор и ударил кулаком по столу. Звук эхом раскатился по аудитории. Всё, что дышало и двигалось, замерло. Студенты едва могли вдохнуть. Лёд спустился на их сердца, и в мгновение все осознали, что разговор окончен.
— Шарлотта, — произнес он смертельно холодным голосом. — Ответь на вопрос.
Шарлотта опешила. Она замерла, стоя в середине аудитории, глаза её сверкали вызовом, но внутри неё будто шла борьба между смелостью и паникой.
— Какова основная концепция последнего экспериментального задания? — произнёс Анаксагор ровным голосом, без крика, но в нём слышалась ледяная угроза.
Шарлотта замялась. Слова застряли у неё в горле, дыхание стало прерывистым. Она бросила взгляд на тебя, словно надеясь на помощь, но ты осталась спокойной и даже не взглянула в ее сторону.
В аудитории стояла тишина, студенты вокруг замерли, некоторые оперлись на парту, другие слегка наклонились вперед, пытаясь уловить каждое слово.
— Я… — начала Шарлотта, но тут же замолчала, глаза её заметались. — Я… не могу.
— Хорошо, — произнес Анаксагор, переводя взгляд на тебя. — Твоя очередь.
Ты поднялась. Сердце замедлило свой ритм, дыхание стало спокойным. Ты знала, что сможешь объяснить вопрос чётко и ясно. Начала говорить, тщательно выстраивая мысли, проговаривать концепцию своими словами, приводя примеры, которые полностью отражали суть задания.
Шарлотта стояла рядом, стиснув зубы, и её взгляд был словно смешение злости и отчаяния одновременно. Она не собиралась сдаваться и каждое её движение, каждый едва заметный шаг назад или вперед, говорили: «Я не уступлю».
Аудитория застыла. Студенты стояли, прислушиваясь к каждому твоему слову. Некоторые слегка наклонились вперёд, другие скрестили руки на груди, напряжённо наблюдая за происходящим.
Когда ты наконец закончила объяснение, она дернула плечом и с пренебрежением сказала :
— Ладно, ты успела повторить. — фыркнула девушка.
Анаксагор поднял бровь, едва заметно, словно оценивая, что ей не хватает понимания, и аккуратно перевёл внимание на всех.
— Другой вопрос, — произнес он. — И снова для неё и для тебя.
Ты ответила на второй вопрос так же спокойно, чётко, без спешки, с полной ясностью. Шарлотта стояла рядом, молча, но напряжение на её лице росло с каждой секундой, будто воздух вокруг неё становился плотнее и горячее.
Анаксагор, закончив с тобой, медленно повернул взгляд к декану. Его голос был тихим, почти вполголоса, но каждое слово звучало сдержанно, почти как испытание:
Декан кивнул, ощущая, что любое вмешательство сейчас только разрушило бы тонкий баланс. Он понял, что эта сцена вышла за рамки обычной проверки.
— Что ж, — продолжил Анаксагор, голос его приобрёл тот самый ледяной оттенок, — ваши проступки не останутся без последствий. Особенно твои, Шарлотта. И пусть это станет уроком для всех: манипулировать фактами, распространять слухи и обвинять других без доказательств — это не просто глупость. Это путь к проблемам, последствия которых вы ощутите лично.
Ты наблюдала, как Шарлотта сжала кулаки, губы сжались в тонкую линию, а глаза блестели от злости и обиды. Её тело будто вибрировало от сдерживаемого гнева, каждая мышца была напряжена. Дерек стоял рядом, сжимая руки, ещё удерживая в себе напряжение, а Рина и Эллиот слегка выдохнули.
Ты оставалась на месте, ощущая ледяное напряжение внутри, которое пронизывало всё тело. Каждое слово Анаксагора, каждое его движение — было уроком, который он отдавал не только Шарлотте, но и всей группе. Ты понимала, что этот момент останется в их памяти надолго.
Аудитория постепенно стихла. Шарлотта села последней, плечи дрожали, но теперь она уже не смела спорить. Дерек присел на край стула, отпуская долгожданное напряжение, а Рина и Эллиот слегка расслабились, обменявшись взглядом, в котором угадывалась тихая победа и облегчение.
Ты стояла, наблюдая за всем этим, внутренне ощущая, как работает Анаксагор: ни крики, ни угрозы, ни публичное унижение, а холодное, молчаливое давление, которое заставляет каждого почувствовать правду. Оно пробирало до костей, и это было одновременно потрясающе и страшно.
Анаксагор сделал шаг вперед и медленно обвел взглядом весь класс. В каждом лице он читал мысли, и каждый чувствовал: этот момент не закончится словами.
— Пусть это станет уроком, — тихо произнес он, — для всех. Особенно для тех, кто пытался исказить правду.
Он остановился, и повернулся к преподавателю, на чьей паре он оказался, и, на мгновение смягчившись, произнес с едва заметным извинением:
— Прошу прощения за вмешательство. Продолжайте, пожалуйста, своё занятие.
Анаксагор и декан тихо вышли, дверь закрылась за ним, и в аудитории осталось странное, но ясное ощущение: правда защищена, порядок восстановлен, и теперь каждый понимал — здесь невозможно спрятать ничего. Даже мысль о лжи.
Несколько секунд они шли в тишине.
— Вы понимаете, — осторожно начал декан, подбирая слова, — что подобные обвинения… даже если они ложные… требуют проверки.
Анаксагор остановился и повернулся к нему.
— Я понимаю, — спокойно произнес он. — Именно поэтому здесь вы, а не комиссия.
— Тем не менее, — продолжил декан, сглотнув, — были поданы жалобы. Письменно. С формулировками, которые…
— …не подкреплены ничем, кроме истерики и желания переложить ответственность, — закончил за него Анаксагор. — Я не первый год читаю экзаменационные работы. И не первый год наблюдаю, как неуспешность ищет виноватых.
— Шарлотта утверждала, что вы… — декан запнулся, — создавали давление. Особое внимание. Недопустимое.
— Давление? — усмехнулся Анаксагор, чуть наклонив голову. — Я задавал вопросы. Требовал знаний. Если это теперь приравнивается к домогательствам… Тогда вам стоит закрыть половину кафедр.
Молчание снова повисло между ними.
— Вы же понимаете, — тихо сказал декан, — что подобные слухи опасны. Даже если они не подтвердятся.
— Поэтому они и не подтвердятся, — ответил Анаксагор. — Потому что это ложь… Я предоставлю вам записи экзаменационных ведомостей. Устные ответы. Сравнение уровня знаний. Любые материалы, которые вы захотите. Но одно я скажу сразу.
Он сделал шаг ближе, и декан невольно отступил.
— Я не позволю превращать университет в приют для посредственности, прикрытой обвинениями. И не позволю разрушать репутацию из-за чужой неспособности учиться.
— Мы разберёмся, — сказал декан, немного помолчав.
— Разбирайтесь, — ответил Анаксагор. — Но не путайте формальность с истиной.
Он развернулся и ушел в свой кабинет, давая понять, что разговор окончен.