Цена познания
Он стоял так близко, что ты чуть ли не уперлась носом в его грудь. Высокий, расслабленный, будто находился здесь не по чужому разрешению, а по праву. Маска скрывала большую часть лица, но в осанке, в наклоне головы, в самом способе смотреть чувствовалась уверенность существа, привыкшего быть выше происходящего.
Ты сглотнула. Имя крутилось на языке, но... Произнести его значило сделать шаг, после которого назад дороги не будет.
— Дотторе? — тихо спросила ты, а затем, почти сразу, добавила: — Или вернее… Зандик?
На мгновение повисла тишина, а потом он рассмеялся. Это был спокойный, искренний смех, как если бы ты сказала что-то невероятно наивное и одновременно занятное. Мужчина наклонил голову, будто разглядывая тебя, но уже не как случайную фигуру, а как объект, внезапно проявивший неожиданные свойства.
— Какое очаровательное заблуждение, — наконец произнёс он. Его голос был спокойным и мягким. И от этого тебе стало ещё тревожнее. — И, осмелюсь сказать, крайне нелепое.
Он сделал шаг в сторону, словно давая тебе пространство… но ты отчётливо понимала: это иллюзия.
— Скажи мне, — продолжил он, — откуда ты вообще взяла эту фантазию?
В его тоне не было никакой угрозы. В голосе не звучало ни раздражения, ни нетерпения, ни даже холодной враждебности. И именно это пугало сильнее всего. Отсутствие гнева лишало тебя привычных ориентиров, не оставляло возможности отступить или защититься, потому что защищаться, по сути, было не от чего.
Он не злился, а интересовался. И этот интерес не был мягким и дружелюбным, а скорее, внимательным, как у человека, который наблюдает за редким явлением и не хочет спугнуть его поспешным движением. Его взгляд задерживался на тебе чуть дольше, чем требовалось, не давил, не торопил, но и не отпускал. Он смотрел выжидающе, словно позволял тебе договорить, завершить мысль, найти слова. Однако не из вежливости или такта, а потому, что был совершенно уверен: ты всё равно начнёшь говорить.
В этом ожидании было что-то тревожное. Он не нуждался в подтверждениях и не пытался направлять разговор: он просто ждал, зная, что тишина сама сделает своё дело. И ты чувствовала, как под этим спокойным, почти нейтральным взглядом слова начинают собираться сами, как если бы мысль уже была оформлена где-то глубоко внутри, а тебе оставалось лишь дать ей выход.
И ты начала. Сначала ты говорила медленно и нервно, словно ты всё ещё проверяла почву под ногами, опасаясь сделать лишний шаг. Твои слова были осторожными и тщательно обдуманными. Ты подбирала формулировки, делала паузы там, где мысль ещё не была до конца оформлена, словно сама не была уверена, стоит ли озвучивать всё, что уже сложилось внутри.
Ты начала с библиотеки Академии, рассказала об архивах, в которые почти никто не заглядывал, о пыльных томах, не тронутых десятилетиями, будто время обходило их стороной. Ты говорила о медицинских исследованиях, подписанных именем, которого больше не существовало, о работах, официально вычеркнутых из истории, но всё ещё живущих на страницах.
Постепенно речь стала увереннее. Ты начала описывать, как находила повторяющиеся формулировки, одинаковые логические цепочки, характерные выводы — слишком точные и узнаваемые, чтобы списать их на совпадение. Ты ловила себя на том, что говоришь быстрее, чем планировала, потому что мысль наконец находила форму и больше не хотела оставаться внутри.
Ты говорила о датах. О том, как они не сходились и разрушали привычную хронологию.
О том, как стиль письма менялся со временем: становился жёстче, короче, увереннее… Однако само мышление оставалось прежним, узнаваемым до пугающей точности.
И чем дальше ты заходила, тем яснее становилось: это был не просто пересказ находок. Это было признание в том, что ты уже видела связь и больше не могла её игнорировать.
Ты рассказала о том, как профессор вырвал у тебя из рук записи и приказал забыть это имя. О том, как после этого ты начала искать другие источники, другие работы и наткнулась на его публикации. Уже не академические, а закрытые, распространявшиеся через иные каналы. О том, как в них снова увидела то же самое: холодную точность, отсутствие эмпатии, ту же уверенность, что человеческая жизнь всего лишь переменная.
Ты говорила о больницах, в которых врачи лишь устало качали головами, отводили взгляды и повторяли одни и те же фразы, словно заученные заранее. О коридорах, где твои вопросы звучали неуместно, а твоя настойчивость вызывала лишь снисходительные улыбки. Ты вспоминала, как тебя называли наивной, но не со злобой, а с тем равнодушным превосходством, которое куда больнее прямого отказа.
Ты рассказывала о том моменте, когда слова наконец прозвучали вслух: «Он не лечит. Он экспериментирует».
Ты не скрывала, что приехала в Снежную именно из-за него. Не пыталась смягчить мотивы, не искала оправданий. Ты прямо сказала, что хотела найти его, и не стала отрицать очевидного: да, ты хотела говорить с ним. Не наблюдать со стороны, не изучать по записям, а задать вопросы напрямую и услышать ответы из первых уст.
И чем дальше ты заходила, тем заметнее менялось его выражение лица. Улыбка постепенно сходила с его лица, уступая место вниманию. Она не исчезла полностью, он оставался где-то на границе, лёгкой тенью в уголках губ, напоминанием о том, что разговор ещё не окончен и что интерес его лишь начал принимать более серьёзную форму.
Он слушал, слегка склонив голову, словно позволял тебе закончить эксперимент, результат которого был ему уже ясен. Время от времени его плечи едва заметно вздрагивали, будто что-то в твоих словах его искренне забавляло.
Когда ты замолчала, в воздухе повисла пауза.
Ты вдруг почувствовала себя обнажённой. Словно ты сняла с себя не одежду, а все защитные слои: осторожные формулировки, научную дистанцию. Ты действительно выложила всё — все связи, которые выстраивала ночами, все догадки, которые сначала казались безумными, а потом становились слишком логичными, все умозаключения, шаг за шагом приведшие тебя именно сюда, к этому разговору.
В этот момент тебе нечего было добавить и нечего было забрать обратно. Сказанное больше не принадлежало тебе, оно повисло между вами, требуя ответа или, по крайней мере, реакции. Ты остро ощущала это молчание, наполненное вниманием, и понимала, что сейчас оценивают не только твои выводы, но и тебя саму: твою смелость, твою наивность, твою готовность зайти дальше, чем следовало бы.
Он почти театрально вздохнул, с едва уловимой ноткой усталого удовольствия, как человек, который наконец услышал именно то, чего ждал. И в этой простой, нарочито спокойной реакции ты вдруг поняла: теперь очередь не за тобой.
— Как трогательно, — наконец произнёс он и снова усмехнулся. — Ты даже не представляешь, насколько это… типично.
Он сделал шаг назад, почти незаметный, но этого оказалось достаточно, чтобы пространство между вами изменилось. Дистанция словно увеличилась внутренне, как будто что-то, ещё секунду назад удерживавшее его внимание, начало медленно отпускать. И ты вдруг поняла: интерес исчезал.
Он просто таял, растворялся в спокойствии его жестов и взгляда, словно всё, ради чего стоило задержаться, уже было сказано. Как будто ты действительно закончила представление, вышла за пределы роли, и теперь занавес медленно опускался без аплодисментов.
В этом исчезающем внимании было что-то окончательное и тревожное. Не отказ, а скорее, ощущение, что он получил всё, что хотел, и теперь решал, стоит ли продолжать дальше.
— Одержимость удивительно удобная вещь, — спокойно продолжил он. — Она заставляет людей видеть закономерности там, где их нет. Соединять точки, которые никогда не были частью одного целого.
— Ты нашла старые труды. Нашла схожие обороты. Почерк. Логику. — Он усмехнулся. — Поздравляю. Наука любит повторения. Особенно, когда за них цепляются фанатики.
Слово «фанатики» он произнёс легко, даже как-то буднично.
— Люди не живут так долго, — добавил он, будто подводя итог. — Даже самые гениальные. Даже самые безумные.
Ты почувствовала, как что-то внутри сжалось.
— Но… — начала ты, почти автоматически. — Тогда как вы…
Он не дал тебе закончить, и просто развернулся, словно разговор уже был исчерпан и всё, что могло быть сказано, давно прозвучало. В этом движении не было спешки или раздражения; оно было плавным, уверенным, как у человека, привыкшего самостоятельно определять момент окончания любой беседы.
Ты осталась стоять, ощущая, как вместе с этим поворотом что-то резко обрывается. Казалось, ещё секунду назад ты была в центре его внимания, а теперь больше не представляла для него интереса, словно роль, которую ты играла, внезапно потеряла смысл.
— Не трать своё время, — бросил он через плечо. — А моё тем более.
— Подождите! — вырвалось у тебя. — Тогда скажите хотя бы… как вы меня нашли?
Он не остановился. Даже не замедлил шаг, не повернул головы, словно твоё присутствие за его спиной уже не требовало ни внимания, ни подтверждения. В этот момент между вами будто возникла невидимая преграда. Словно чёткая граница, через которую невозможно было вернуть прежний контакт.
И тогда ты осознала: он действительно считал, что ты сказала всё. Что между вами больше не осталось недосказанности, ни одной скрытой мысли, ни одного уровня, который стоило бы исследовать дальше. В его логике тайны больше не существовало: она была раскрыта, разобрана, исчерпана.
А загадка, лишённая тайны, теряет ценность.
— Эй, — повторила ты, уже тише. — Как вы узнали, где я?
Шаги удалялись, без малейшей тени спешки, будто они несли кого-то совсем в другой мир, где твоя роль уже не имела значения. Ты сделала ещё один шаг, думая, что ещё есть время, ещё есть возможность двинуться вперёд и тогда путь тебе преградили двое.
Ты даже не заметила, как они появились. Высокие мужчины, с военной выправкой, они стояли в тёмной форме, а эмблемы на плечах не оставляли ни малейшего сомнения в их принадлежности. Их взгляды были холодны, бесстрастны, движения выверены и отточены до автоматизма: каждое действие, каждая мелочь говорила о том, что они привыкли действовать быстро и безошибочно.
— Дальше нельзя, — спокойно сказал один из них, не повышая голоса.
— Я просто хочу задать вопрос, — возразила ты, пытаясь заглянуть ему за плечо. — Это важно.
Второй чуть сдвинулся, полностью перекрывая обзор.
— Для вас возможно, — ответил он. — Для него нет.
Ты попыталась обойти их, выбирая путь в сторону, надеясь проскользнуть между ними, оставив их позади. Однако прежде чем успела сделать и шаг, тебе на плечо легла рука, но не грубо и явно не с намерением причинить боль, но достаточно твёрдо, чтобы остановить, чтобы внезапно лишить свободы движения и заставить ощутить, что здесь всё решается чужой волей, а не твоей.
— Совет, — добавил первый мужчина, наклоняясь чуть ближе. — Забудьте, что видели. И не ищите больше.
Ты смотрела туда, где всего мгновение назад ещё угадывался его силуэт, и постепенно приходило понимание: он действительно ушёл. Однако не потому, что не мог остаться, а просто потому, что не видел в этом смысла. Для него разговор был завершён, интерес исчерпан, а решение принято.
Через несколько секунд тебя отпустили с чётким, безошибочным сигналом: продолжать бесполезно. Рука исчезла с плеча, преграда растворилась, и пространство снова стало формально свободным, но эта свобода уже ничего не значила.
Холод Снежной вдруг стал ощущаться сильнее, будто город напомнил о себе сразу же, как только исчезло последние следа чужого внимания. Мороз пробирался под одежду и делал дыхание чуть тяжелее. Вопросы так и остались без ответов, а чувство пустоты, вместо того чтобы притупиться, лишь разрасталось, заполняя всё пространство внутри.
Он назвал тебя фанатиком… Одержимой… Наивной…
И самое неприятное заключалось в том, что ты не могла сразу их отвергнуть. Возможно, он был прав. Возможно, именно эта одержимость и привела тебя сюда, заставила перейти границу, которую следовало бы оставить нетронутой.
Однако даже признавая это, ты понимала: если бы всё пришлось начать заново, ты всё равно сделала бы тот же выбор.
Но если это было лишь фантазией… Тогда почему он вообще остановился? Почему слушал, а не прошёл мимо? Почему тихо, почти невесело смеялся, вместо того чтобы разозлиться, потребовать объяснений или прогнать тебя без шанса на ответ?
И самое главное: если люди не живут так долго… то кто тогда только что стоял перед тобой, присутствовал в этом пространстве, реагировал на каждое твоё слово, каждое движение?
Ты не могла выбросить их из головы. И его, и тех, кто возник из тени и встал между вами, точно рассчитав момент и расстояние. Их движения, манера держаться, интонации — всё было выучено до автоматизма, отточено, отрегулировано с той же точностью, с какой механик настраивает сложный прибор. Они не были просто охраной. Они знали, кого защищают, и понимали, от кого. И в этом знании скрывалась непередаваемая сила: ни угрозы, ни насилия, а уверенности в том, что любой неверный шаг будет замечен и, если понадобится, остановлен.
Ты запомнила всё: рост, тембр голоса, эмблемы, детали формы, даже то, как они держали дистанцию — не как солдаты, а как люди, привыкшие иметь дело с чем-то куда более опасным, чем обычные угрозы.
И ты решила начать с них. Сначала это выглядело почти смешно. Ты появлялась там, где могла появиться логически: на закрытых медицинских консилиумах, в портах, где шли поставки оборудования, в лабораторных комплексах, связанных с северными контрактами. Ты осторожно, профессионально задавала вопросы, будто тебя интересовали не люди, а процессы.
— Мне нужен контакт, — говорила ты. — Я ищу того, кто занимается экспериментальной медициной.
Тебе отвечали уклончиво. Качали головами, иногда слегка, почти машинально, будто не веря, что разговор можно продолжать. Просили уйти. Ты уходила и снова возвращалась.
Ты меняла подход. Иногда представлялась исследователем, делилась гипотезами, словно пытаясь найти общий язык через логику и факты. Иногда консультантом, осторожно подбирая слова, стараясь, чтобы твоя просьба звучала как предложение, а не как требование. Иногда вообще молчала, оставляя аккуратно оформленные расчёты, заметки, исправленные формулы. Ты знала, что они это заметят, прочитают, обдумают и передадут ему. Именно ему они донесут информацию, и это было важно.
Прошли недели. Дни смешивались друг с другом. Каждый визит, каждое оставленное послание, каждое молчание становились частью тихого ритуала, который постепенно начинал складываться в нечто большее, чем просто обмен фактами.
Ты начала замечать, что тебя узнают. Взгляды задерживались дольше, отказы становились короче, а раздражение всё менее скрытым.
— Снова ты, — однажды сказал один из мужчин, охранявших Дотторе, когда ты в очередной раз появилась на границе закрытого комплекса. — Мы уже говорили.
— Говорили, — согласилась ты спокойно. — Но вы не слушали.
— Ты начинаешь надоедать. — прищурился он.
— Значит, я близко. — чуть улыбнувшись, произнесла ты.
Это было рискованно и ты понимала это ясно и без иллюзий. Однако вместе с этим пониманием существовало и другое не менее понятное. Если бы ты действительно была всего лишь фанатиком, навязчивой фигурой на периферии чужой жизни, тебя бы уже убрали. Тихо и эффективно, без следов и свидетелей, как убирают досадную помеху, не заслуживающую внимания… Но ты всё ещё была жива.
Это знание не приносило облегчения, а, наоборот, усиливало напряжение. Оно означало, что за тобой наблюдают, взвешивают, оценивают, но пока не считают угрозой. Или считают и именно поэтому не спешат.
Со временем тебя перестали выгонять сразу. Сначала это было почти незаметно: пауза перед отказом, лишний взгляд, короткое молчание, потом ожидание. Тебя больше не разворачивали у входа, не провожали холодным жестом. Тебя оставляли ждать.
Часами. Иногда целый день. Ты сидела на холодных скамьях, чувствуя, как камень медленно вытягивает тепло, стояла у стен, прислушиваясь к шагам и обрывкам чужих разговоров. Делала вид, что читаешь, перелистывая страницы без интереса, но на самом деле анализировала ритм смены охраны, маршруты, паузы, мелкие несоответствия. Ты знала: это тоже проверка. Не слов и не выводов, а способности выдерживать неопределённость. Терпение здесь было важным параметром, возможно, даже решающим.
И однажды без предупреждения, без объяснений тебя провели внутрь.
Не сразу к нему. Сначала тебе пришлось пройти через длинные коридоры, одинаковые, стерильно освещённые, с холодным, ровным светом, отражавшимся от пола и стен. Запах металла и антисептиков проникал во всё, делая дыхание тяжёлым. Тебя не связывали, но каждый шаг отдавался в голове ощущением контроля, словно невидимые глаза фиксировали каждое движение.
Дверь закрылась за твоей спиной с мягким щелчком, и звук этот прозвучал так, словно отделял обычное пространство от того, где действуют совсем другие правила.
Он стоял у стола, спиной к тебе, погружённый в голографическую проекцию. Дотторе даже не обернулся сразу, словно знал заранее, что ты уже здесь, и не видел необходимости подтверждать очевидное. Его присутствие ощущалось сильнее, чем его внимание; пространство вокруг словно сжалось, а каждое твоё движение стало заметным, хотя он и не смотрел.
— Ты оказалась настойчивее, чем я предполагал, — произнёс он наконец. — Это редко бывает достоинством.
— Вы ошиблись, — произнесла ты. — Я оказалась полезнее, чем вы ожидали.
Он медленно повернулся и взгляд скользнул по тебе. Сначала без видимого интереса, равнодушно, как будто оценивая что-то на поверхности. И вдруг задержался на долю секунды…
И ты вдруг поняла: он сравнивает. Текущую версию тебя — ту, что вошла в этот зал, прошла через коридоры, выдержала недели ожидания и наблюдения, с той, что стояла перед ним тогда. И где-то внутри это сравнение решало, что с тобой делать дальше.
— Итак, — продолжил он, слегка усмехнувшись, — ты всё ещё здесь. Значит, тебе повезло. Обычно такие истории заканчиваются иначе.
Он сделал жест в сторону кресла.
— Садись. Если ты действительно хотела встречи — ты её получила. Но предупреждаю сразу: ты будешь очередным экспериментом.
Слова были произнесены спокойно. Без угрозы, а просто как факт.
— Нет, — отказалась ты, выпрямившись и продолжила стоять. — Не буду.
— Уже отказываешься? — спросил он. — Разумно. Большинство делают это слишком поздно.
— Я не отказываюсь, — ответила ты. — Я предлагаю альтернативу.
Ты не спеша достала свои записи и медленно, почти церемониально, положила их на край стола, не приближаясь слишком близко, потому что знала, что дистанция сейчас важна, что один неверный шаг, малейшее нарушение границы может изменить ход разговора.
— Я проверила ваши формулы, — продолжила ты. — Старые. И новые. Результаты совпадают. Почти.
— Почти? — он насмешливо приподнял бровь.
— Потери избыточны, — прямо сказала ты. — Вы тратите материал неэффективно.
Вот теперь он заинтересовался по-настоящему.
— Материал? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — Ты говоришь о людях.
— Я говорю на вашем языке, — спокойно ответила ты. — Вы же сами его выбрали.
— Эти параметры можно стабилизировать без финальной фазы. Экземпляры не обязательно убирать. Их можно использовать дальше.
Он молчал, обдумывая твои слова, пока ты продолжала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.
— Вы добьётесь тех же результатов. Быстрее. С меньшими потерями. И с большим объёмом данных. — Ты посмотрела ему прямо в глаза. — Зачем уничтожать, если можно оставить для чего-то большего?
Тишина затянулась и он неожиданно взял один из листов. Взгляд пробежался по строчкам, задерживаясь на местах, где формулы пересекались с пометками, где логика строилась не очевидно, а сквозь цепочку тонких рассуждений.
Потом второй лист. Потом третий. Ты следила за каждым его движением, за каждой секундой молчания между вами, за тем, как взгляд скользит, останавливается, оценивает.
И видела это холодное, сосредоточенное выражение, но с бесспорной силой. Дотторе не злился. Он считал. Каждое действие, каждый штрих на бумаге превращался для него в цифры, данные, элементы расчёта. В этом спокойствии, в этой точности заключалась угроза куда более острая, чем явный гнев: он видел, анализировал, и, если решит, действовать будет без малейшего колебания.
— Любопытно, — произнёс он наконец. — Ты пришла сюда, зная, что можешь не выйти. И всё же решила читать мне лекцию.
— Я пришла, зная, что вы не любите неэффективность, — ответила ты.
— Возможно, — медленно произнёс он, усмехнувшись, — ты ошиблась лишь в одном.
Эти слова заставили тебя напрячься.
— Ты думаешь, что предлагаешь мне мораль. — Он наклонился ближе. — А на самом деле ты предлагаешь оптимизацию.
Он внезапно выпрямился и произнес:
И только тогда ты впервые почувствовала: ты не просто выжила в этом разговоре. Ты зацепила. Не его как человека, а его разум… Такой холодный и привыкший просеивать мир сквозь формулы и вероятности. И это осознание отозвалось внутри странной смесью удовлетворения и тревоги, потому что ты понимала: подобный интерес куда опаснее любого всплеска эмоций.
Однако для тебя это было важнее признания, важнее одобрения, важнее даже разрешения остаться.
ֱОн не сказал «да». Он вообще ничего не сказал сразу.
Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была иной: не пустой, а наполненной работой мысли. И ты знала: что-то уже сдвинулось.
Ты стояла напротив, пока он снова погрузился в проекцию, будто ты перестала существовать. Несколько секунд… Или минут… Ты не могла определить точно. В таких местах время вело себя странно: растягивалось, словно подстраивалось под того, кто контролировал пространство.
Ты не двигалась… И это было осознанным выбором, а не оцепенением. Ты уже поняла: сейчас важнее всего выдержать паузу, чтобы не нарушить то хрупкое равновесие, которое только что возникло между вами. Любое лишнее движение, любое слово, сказанное из нетерпения или желания закрепить успех, мгновенно обесценило бы всё, что ты сделала до этого.
Ты обозначила свою позицию и остановилась. Не потому, что тебе нечего было добавить, а потому что добавлять было не нужно. Ты не пришла сюда просить, а не читать ему лекции о морали, объяснять мотивы или доказывать право на присутствие. Ты пришла предложить улучшение… А улучшения либо принимают, либо отвергают.
— Ты понимаешь, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — что в данный момент находишься в положении, где твоё существование всё ещё не имеет практической ценности?
— Понимаю, — спокойно ответила ты.
— И что любой расчёт, даже самый точный, не компенсирует факт твоей… уязвимости?
Он повернулся и на этот раз взгляд был иным… Не тем холодным, оценивающим, которым мужчина смотрел на данные и схемы, и не той насмешливой отстранённостью, с какой он встречал тебя раньше.
Ты почти физически ощутила, как тебя мысленно раскладывают на составляющие: мотивацию отдельно, способности отдельно, уязвимости отдельно. Как будто ты перестала быть цельной фигурой и превратилась в набор параметров, которые можно проверить, взвесить, соотнести между собой. В этом взгляде не было любопытства в привычном смысле, а был только анализ, точный и безжалостный.
И ты поняла: теперь он изучал не твою работу, а тебя.
— Тогда объясни, — произнёс он, — почему ты всё ещё здесь.
— Потому что вы не убрали меня сразу, — произнесла ты, вздохнув. — А значит, либо вы ошиблись в оценке, либо вам стало любопытно.
— Любопытство — опасная слабость.
— Но вы ей пользуетесь, — заметила ты.
Молчание снова затянулось. В нём не было сомнений, только расчёт. Ты отчётливо видела это: внутри него шёл процесс выбора, и этот выбор не имел ничего общего с эмоциями. Он не колебался, не прислушивался к интуиции, не искал оправданий. Это был логистический акт, направленный на оптимизацию.
Ты была переменной в уравнении. Пока что дешёвой, легко заменяемой и не требующей серьёзных затрат. Однако при этом потенциально полезной. Достаточно перспективной, чтобы не отбросить сразу. И это осознание было странно успокаивающим и пугающим одновременно: твою ценность измеряли не симпатией и не доверием, а возможностью применения.
— Допустим, — произнёс он, — я позволю тебе остаться. Ни как ассистенту. Ни как коллеге и даже ни как наблюдателю.
— Ты станешь частью протокола, — продолжил он. — Подвижным элементом. Испытуемым с правом речи.
— То есть, — перебил он, — ты будешь работать. И если твои идеи действительно так эффективны, как ты утверждаешь, ты выживешь. Если нет — твой материал окажется не более ценным, чем все остальные.
Он подошёл ближе, встав вплотную к тебе.
Ты посмотрела прямо на него, не отводя взгляда и не пытаясь спрятаться за показным спокойствием, и именно в этот момент к тебе пришло предельно ясное понимание того, что сейчас самый настоящий выбор. И в нем не было ничего героического или красивого: никакого пафоса, никаких оправданий или торжественных мыслей, только холодный, факт, от которого невозможно было уклониться. Ты либо идёшь дальше и принимаешь последствия, какими бы они ни оказались, либо всё, что было до этого: недели поисков, сомнений, риска, напряжённого ожидания и выстраивания логических цепочек… Превращается в пустую одержимость, в историю, которой ты сама же придала слишком большое значение, чтобы не признать поражение.
— Да, — спокойно ответила ты. В твоём голосе не было паузы и не было попытки выиграть время, потому что ты уже знала: любое колебание он воспримет не как осторожность, а как слабость.
Он внимательно смотрел на тебя несколько секунд, изучая выражение лица так, будто искал несоответствие между произнесённым словом и тем, что ты действительно была готова выдержать. Затем Дотторе едва заметно кивнул, но этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы ты поняла: выбор зафиксирован, и пути назад больше нет.
— Тогда начнём с простого, — сказал он и развернулся. — Ты перепишешь третий протокол стабилизации. Полностью. Не исправишь, а пересоберёшь.
— С какими ограничениями? — спросила ты.
— Никаких, — ответил он, остановившись. — Кроме одного.
— Если ты попытаешься спасти кого-то из моральных соображений, а не из расчёта, эксперимент будет завершён. Вместе с тобой.
— Я работаю с данными, — произнесла ты. — Не с жалостью.
На следующий день тебе выделили рабочее место, но не отдельную лабораторию, а всего лишь стол, терминал и доступ к ограниченному массиву данных, подобранному с очевидной тщательностью. Очень быстро ты поняла, что это не жест экономии и не случайность, а ещё один тест, выстроенный так же аккуратно, как и все предыдущие: достаточно ли тебе этого минимума, чтобы начать делать выводы, и способна ли ты увидеть систему, не имея перед глазами всей картины целиком.
Ты работала молча, не задавая лишних вопросов и не пытаясь расширить рамки дозволенного раньше времени, позволяя результатам говорить за тебя. Часы незаметно сменялись днями, ритм работы выстраивался сам собой, и иногда ты начинала ощущать его присутствие, будто поверх твоих мыслей накладывался ещё один слой внимания. Ты знала: он смотрит, читает, проверяет, а порой намеренно оставляет в данных ошибки или неточности, чтобы увидеть, заметишь ли ты их и как именно отреагируешь. И ты замечала, учитывая их.
Иногда он молча исправлял твои расчёты, не комментируя и не объясняя, словно этого было достаточно. Иногда же оставлял их как есть, позволяя им работать дальше… И ты понимала, что в этом молчаливом согласии тоже скрывается оценка.
Однажды он остановился у твоего стола.
— Ты начала учитывать долговременную адаптацию, — произнёс он.
— Это снижает потери, — ответила ты, не отрываясь от экрана. — И даёт больше данных на следующем этапе.
— Но делает его более воспроизводимым.
Он задумался над твоими словами.
— Ты не торопишься, — произнёс он.
— Я думаю в перспективе, — ответила ты.
Он ничего не сказал, да ты и не ожидала ответа. Ведь уже слишком хорошо понимала, что слова в этом пространстве значат меньше, чем изменения в системе.
Вечером, просматривая протоколы, ты обнаружила, что один из них был изменён. Не твоей рукой, а его. Изменения были аккуратными, точными и, что пугало больше всего, внесёнными с учётом твоих правок, словно они изначально входили в расчёт, а не были внешним вмешательством.
Это не было похвалой и не напоминало признание заслуг. Здесь вообще не существовало языка одобрения в привычном тебе смысле. Это было лишь принятие метода.
Ты вдруг ясно поняла: ты не перенаправила его и не повлияла на вектор его работы… По крайней мере, пока. Однако ты встроилась в систему, стала частью логики, частью процесса, который он контролировал и выстраивал годами.
И это означало, что у тебя появилось время, а в мире Дотторе время было самой ценной валютой.