В тени профессора
Ты не знала, чего ожидать после этого разговора… Получится ли так, что он осознает хоть что-то, смутит ли его твоё упорство, изменится ли хоть что-то. Однако уже на следующей паре стало ясно: нет. Ничего не изменилось. Если что-то и изменилось, то только в худшую сторону.
С того дня Анаксагор будто выискивал тебя взглядом из-за кафедры, как охотник, заметивший движение в кустах. На первой же минуте занятия он бросал в твою сторону холодный, отстранённый, но почему-то более внимательный взгляд. Остальные студенты старались сидеть тише воды, ниже травы, а ты будто начала жить на вулкане, но всё-таки не сдавалась.
Каждая пара превращалась в новую проверку на прочность.
— Вы, — говорил он, словно это было приговором. — Встаньте. Ответьте.
Вначале ты старалась не показывать, что он задевает тебя. Глубоко дышала, подбирала формулировки, вспоминала, как говорили предыдущие преподаватели, как нужно строить научную и грамотную речь. Ты знала материал, ведь действительно училась, но Анаксагору этого было мало. Ему, казалось, всегда было мало.
— Неполный ответ, — произнёс он однажды, хотя ты перечислила каждый пункт темы.
— Поверхностно, — сказал он в другой раз, хотя ты привела три дополнительных примера.
— Неубедительно, — бросил он, даже не дав тебе закончить свою мысль.
Каждый раз ты садилась, чувствуя, как коленки дрожат и всё же ты продолжала поднимать руку, вставать и говорить.
На третьей неделе ты начала готовиться к его парам так, будто тебя ожидал экзамен, от которого зависела судьба всей твоей жизни. Спала меньше, читала больше. Воспроизводила возможные вопросы какими бы абсурдными они не казались, проговаривала ответы перед зеркалом. Делала пометки, чертила схемы и таблицы. Иногда даже сама себе казалась одержимой.
Однако он оставался таким же непреклонным.
— Если вы хотите набрать баллы, достаточно не позориться, — произнёс он однажды так тихо, что услышала только ты. — Но вы упорно выбираете худший вариант.
Ты почувствовала как внутри разлилась злость и боль, но не позволила себе ни дрогнуть, ни отвезти взгляд.
— Я хочу понять материал, — спокойно ответила ты. — А не просто получить баллы.
Он поднял бровь с таким выражением, будто слышал это впервые.
На четвёртой неделе он начал давать тебе задания сложнее, чем другим. Иногда это были дополнительные вопросы, иногда требование объяснить ту же тему ещё глубже, ещё точнее, ещё скрупулёзнее. Студенты смотрели на тебя со смесью ужаса и восхищения. Кто-то шептался, что он тебя просто ненавидит, кто-то, что проверяет, кто-то, что ты сама себе подписала приговор.
Однако удивительно, но ты чувствовала, как растёт не только страх и гнев, но и упрямство. Ты больше не хотела доказать что-то ему. Тебе прежде всего хотелось доказать себе, что ты чего-то стоишь, что все твои старания не напрасны.
Каждый раз, когда он давал тебе задание, в аудитории воцарялась такая тишина, будто все боялись дышать. И ты говорила, разбирала концепции по частям, использовала термины, приводила примеры. Иногда руки дрожали, порой голос едва ли не срывался, но ты не сдавалась.
И если раньше он смотрел на тебя как на раздражающий шум, то теперь будто пытался разобрать, из какого металла ты сделана.
Анаксагор ненавидел твою стойкость и ты чувствовала это. И что показалось тебе ещё более странным: ты начинала чувствовать, что он ценит её.
На пятой неделе случилось то, чего никто не ожидал. Вы проходили особенно сложную тему, причем настолько абстрактную, что даже учебники объясняли её сухо и туманно. В какой-то момент Анаксагор резко повернулся к тебе и произнёс:
— Вы. Встаньте. Поясните вторую часть теоремы.
Он пристально и вызывающе посмотрел на тебя, словно ждал провала, будто хотел его.
Ты поднялась, потому что знала этот материал; потому что выучила его так, что могла бы объяснить даже во сне. Однако в тот момент, под его взглядом, ты почувствовала, как всё внутри сжимается. Сердце забилось слишком быстро, дыхание стало коротким, но ты сделала вдох и начала говорить.
Сначала спокойно, однако потом уже увереннее. Ты объяснила структуру, привела пример, затем ещё один. Рассказала о применении, об ограничениях, даже добавила небольшой исторический контекст. Когда ты, наконец, закончила, аудитория была пугающе тихой.
На секунду тебе даже показалось, что он впечатлён, но, конечно, он сказал:
Ты почти рассмеялась от абсурдности. После всех этих недель, после всего, что ты вложила «терпимо». Другие студенты смотрели на тебя так, будто ты только что совершила невозможное, но Анаксагор уже отвернулся, будто твой ответ был не больше, чем шум за окном.
Однако впервые его слова не ранили тебя, потому что ты сама поняла: ты справилась.
И всё же даже успех не изменил его отношения к тебе. Порой казалось, что он, наоборот, ужесточил требования. Он задавал тебе вопросы по темам, которые только предстояло проходить, прерывал тебя. Иногда ты замечала, что мужчина смотрит прямо на тебя, когда отвечает кому-то другому, словно проверяет, понимаешь ли ты лучше.
Однажды, когда он снова придрался к твоему ответу, хотя ты уверена была, что ответила идеально, ты почти сорвалась.
— Вам что-нибудь когда-нибудь бывает достаточно? — вырвалось у тебя прежде, чем ты успела подумать.
В аудитории повисла мёртвая тишина, а некоторые студенты даже пригнулись.
Он очень медленно поднял голову, будто сам не ожидал, что ты осмелишься.
— Достаточно? — повторил он. — Достаточно — это уровень тех, кто доволен минимальным результатом. Я учу на максимум. Если вам нужен минимум, можете перейти в другую группу.
— Я не хочу минимум, — сказала ты, почувствовав как в груди что-то дрогнуло. Это была опасная смесь ярости и обиды, накопленной за эти недели. — Я хочу чётких критериев.
Он смотрел на тебя так долго и так тщательно, будто пытался разобрать тебя по слоям, изучить под микроскопом.
— Вы получите их, когда будете готовы, — наконец произнёс он.
Ты не знала, что означают эти слова, но почему-то почувствовала, что для него это был компромисс… А ты ненавидела компромиссы.
В какой-то момент поле того события вся группа начала относиться к тебе по-другому. Другие студенты, даже те, кто раньше сторонился, спрашивали у тебя конспекты, просили объяснить сложные части, иногда даже приглашали посидеть с ними в библиотеке. Казалось, что твоя борьба с Анаксагором стала чем-то вроде легенды, чем-то, за чем они наблюдают как за сериалом.
— Знаешь… Он реально стал строже. Но только с тобой. С нами такой же, как раньше.
— Потому что ей достаётся за всех, — добавил Дерек, но уже без прежней насмешки.
— Или потому что она единственная, кто не сдается, — произнёс Эллиот. — А он это ненавидит… Или уважает. Черт его знает.
Ты лишь пожала плечами, потому что не знала наверняка. Да уже и не пыталась понять.
Однако однажды произошло то, что заставило тебя пересмотреть всё.
Ты не собиралась срываться, каждый вечер, каждое утро, каждую секунду, когда садилась на его пары говорила себе это: держись. Дыши. Не дай ему вывести тебя из себя.
Однако в тот день всё пошло иначе. Атмосфера в аудитории уже была натянутой, как струна, готовая лопнуть, ещё до того как он вошёл. Ты чувствовала неладное кожей и, когда дверь открылась, и Анаксагор вошёл, ты сразу поняла, что сегодня будет хуже обычного. Что-то в его движениях было слишком резким, взведённым. Он бросил папку на кафедру и что-то в этом жесте заставило тебя втянуть голову в плечи.
Он начал разбирать работу группы и придирался ко всему. К каждому неверному ударению, к каждой неточной формулировке, к каждому слову. Атмосфера в аудитории стала такой тяжёлой, что кто-то в третьем ряду тихо сглотнул, а кто-то вообще перестал дышать.
И, конечно, когда очередь дошла до тебя, ты уже знала по выражению его лица, что он сейчас сделает.
— Вы, — произнёс Анаксагор. — Встаньте. Отвечайте.
Ты поднялась. Сердце стучало слишком быстро, но ты понимала, что была готова.
Ты начала спокойно говорить и даже сама чувствовала, что всё идет хорошо. Во время объяснения ты приводила примеры, раскрывала детали, использовала терминологию, которую он так любит, стараясь изо всех сил.
И прямо посреди фразы он тебя перебил:
— Нет. Прекратите. Что это за сумбурный поток?
— Я… объясняю заданный принцип, — произнесла ты после недолгого молчания, пытаясь сохранить спокойствие.
— Нет. Вы опять демонстрируете своё фирменное непонимание. Сядьте. Я разочарован, но… Чего ещё можно было ожидать от вас?
Ты почувствовала, как будто тебя ударили.
— Я всё объяснила правильно, — упрямо произнесла ты, прежде чем успела себя остановить.
— Вы снова спорите? — его голос стал ледяным. — Вам, видимо, нравится выставлять себя глупо.
— Хватит! — Неожиданно крикнула ты. — Почему вы так со мной разговариваете?
Он замер на полуслове, а затем медленно обернулся. В его взгляде мелькнуло что-то почти ошеломлённое, но ты уже не могла остановиться.
— Почему вы позволяете себе такие выражения? Почему унижаете меня на каждой паре? Почему цепляетесь ко всему, что я говорю? — твоё дыхание стало тяжелее. — Я учусь. Я стараюсь. Я не заслужила такого отношения!
Аудитория замерла: кто-то уронил ручку, кто-то зажал рот ладонью. Все знали, что ты перешла черту.
Анаксагор смотрел на тебя так, будто увидел тебя впервые.
— Я… — начал он, и голос его был тише обычного. — Я веду занятие. Если вы не умеете принимать критику…
— Это не критика, — перебила ты. — Это пренебрежение. Постоянное. Систематическое. Несправедливое. Вы обесцениваете любой мой ответ. Даже когда он точный. Даже когда он лучше, чем у половины группы. Почему? Вам это приносит удовольствие?
— Вы переходите границы, — холодно произнёс он. — И я рекомендую вам немедленно…
— Какие границы?! — твой голос сорвался. — Те, что вы сами каждый день нарушаете? Вы можете со мной делать всё что угодно, да? Потому что вы — преподаватель. А я — студент. Значит, можно говорить что угодно? Пренебрегать? Унижать?
Неожиданно ты сделала шаг вперёд.
— Я устала быть вашей мишенью. Это не образование. Это какая-то форма жестокости. И я хочу знать за что?
Он смотрел на тебя, будто пытается нащупать ответ там, где его никогда не было.
— Вы ведёте себя неуважительно, — сказал он. — Я должен объявить вам выговор.
— А вы ведёте себя как… — ты сглотнула. — Как человек, который получает удовольствие от власти. Как бесчувственный чурбан. Как ребенок, которого не любили в детстве и теперь он отыгрывается на всех, кого видит.
Это было последнее, что ты собиралась сказать, но слова уже не удержать.
— Вы не слушаете. Не пытаетесь понять. Вы просто… Унижаете. И я хочу знать — почему именно я? Я чем-то вас задела? Оскорбила? Или вы просто решили, что так можно?
В аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как кто-то в дальнем ряду медленно ставит стакан воды на стол.
Анаксагор сделал медленный вдох, будто сдерживал миллионы ответов.
— Я не обязан объяснять вам… — начал он.
И вдруг его перебил спокойный, но твёрдый голос:
Ты обернулась и увидела Рину. Она стояла, руки дрожали, но её взгляд был уверенным.
— Вы действительно ведёте себя слишком жестоко. Именно к ней, — добавила она.
Дерек тоже поднялся, что стало неожиданностью для всех, даже для него самого.
— Она учится. Реально учится. А вы будто ждёте, когда она ошибётся, чтобы её подловить.
— Мы это давно замечаем, — произнёс Эллиот. — Но молчали, потому что… Ну… Вы…. Анаксагор.
По аудитории пробежал лёгкий нервный смешок. Анаксагор же стоял как вкопанный в землю, будто слова студентов ударили по нему сильнее, чем любые твои обвинения.
— Никто не говорит, что вы плохой преподаватель, — продолжил Эллиот. — Но с ней вы… другой. Более жестокий.
— Это бросается в глаза. — Пожал плечами Дерек.
Несколько студентов закивали, кто-то сказал тихо: «Да», кто-то добавил: «Уже недели две как замечаю», группа тихо, но единодушно загудела.
И ты впервые увидела, как Анаксагор потерял ориентир. Его взгляд стал расфокусированным. Он посмотрел на тебя, затем на студентов, а потом снова на тебя.
И что-то в его выражении впервые напоминало растерянность.
— На сегодня… достаточно, — тихо, почти с трудом произнёс он. — Занятие окончено.
Он стремительным движением собрал в охапку свои бумаги, будто боялся, что если задержится хоть на мгновение дольше, то что-то внутри него дрогнет и выдаст то, что он так старательно прячет. Уже оказавшись у двери, замедлил шаг, задержавшись буквально на долю секунды, будто размышляя о чем-то, взвешивая, имеет ли он право сказать хоть слово против взбешенной группы. Ты увидела легкий, едва заметный поворот плеча и это была попытка обернуться и признаться в чем-то важном, но Анаксагор всё-таки не повернулся и просто тихо исчез за дверью, оставив в воздухе ощущение несказанного.
Ты думала, что после всего сказанного тебе станет легче, но стоило тебе выйти из аудитории, как ты заметила, что твои руки всё ещё дрожали, а грудь сжимала странная смесь облегчения и страха.
Студенты тут же окружили тебя: кто-то хлопнул по плечу, кто-то говорил, что это было «круто», «смело», «сумасшествие достойное уважения», но ты почти ничего не слышала, потому что где-то в глубине души тебе казалось, что было сказано слишком много,
слишком резко и слишком честно.
Ты ушла домой, чувствуя, как в груди пульсирует пустота.
А в это время Анаксагор шёл по длинному, освещённому коридору университета, где лампы под потолком едва слышно гудели, будто сопровождали его тяжёлое молчание; тишина давила на него так, что каждый шаг, каждый глухой удар его каблуков отдавался эхом в голове, заставляя его невольно замедлять движение, будто надеясь, что так удастся приглушить собственные мысли, и он действительно не замечал ни студентов, что поспешно прижимались к стенам, освобождая ему дорогу; ни преподавателей, кивавших ему с привычным уважением; ни удивлённых взглядов, с которыми на него оглядывались. Всё это скользило мимо его сознания, потому что впервые за очень долгое время он думал ни о лекциях, ни о статьях, ни о заседаниях кафедры и даже ни о тех бесконечных отчётах, что требовали его подписи, а о тебе, о том, что ты сказала, о том, как это прозвучало, и слова твои, простые, но острые, продолжали вращаться в его голове, словно лезвия.
Он остановился возле большого окна, стекло которого отражало лишь призрачные очертания его фигуры, и, упершись ладонью в холодный подоконник, попытался хоть немного прийти в себя, но это чувство, словно сорвавшееся с глубин, куда мужчина давно не заглядывал, пронзало его так беспощадно, что он не мог описать его; раздражение ли это? Нет — слишком грубо и поверхностно. Смятение? Тоже нет — это слово слишком мягкое, слишком уступчивое для того, что разверзалось внутри него.
Он пытался вспомнить, когда всё началось: в какой момент ты перестала быть просто студенткой; когда твой взгляд стал тянуть к себе сильнее, чем любой вопрос, заданный на семинаре; когда его внимание, всегда строго распределённое и дисциплинированное, вдруг стало постоянно спотыкаться о тебя; когда каждое твое слово, даже самое нейтральное, стало звучать для него громче, резче, значительнее; и почему он, всегда строгий, всегда держащий дистанцию, позволил себе шагнуть дальше, чем следовало, не просто требовать, не просто давить, но и ломать.
Он закрыл глаза, потому что только так мог позволить себе признать: да, он перешёл грань… Ту самую, которую не переступал никогда; и то, что мужчина сделал именно с тобой, почему-то оказалось самым тяжёлым осознанием.
Он не знал ответа, как бы ни перебирал в уме воспоминания, интонации, взгляды — всё расплывалось, ускользало, превращалось в туман, но впервые за долгие годы он действительно пытался найти эту причину, прислушиваясь к себе и в этом поиске было больше честности, чем во всех его прежних рассуждениях.
И именно в тот момент, Анаксагор ощутил , что он ошибся, и ошибся не в мелочи, не в академической формулировке или методическом подходе, а в чём-то куда более важном, настолько важном, что признание этой ошибки отдавалось в нём болью; мужчина понял, что оступился по-настоящему, так, что последствия уже невозможно было отменить или стереть, и именно это осознание стало для него самым горьким и самым неизбежным. И почему-то мысль о том, что он причинил тебе боль, кольнула его сильнее, чем он готов был признать.
На следующий день ты шла на пару с ощущением, будто на душе лежит камень. Ночь была тревожной, ты почти не спала, перебирая каждое слово, которое сказала. Ты не была уверена, правильно ли поступила, не слишком ли резко. Однако внутри всё равно оставалась твёрдая уверенность: молчать дальше было нельзя.
Ты открыла дверь аудитории одной из последних, и внутри уже чувствовалось напряжение. Рина тут же подскочила к тебе:
— Он уже там… — прошептала она. — Но он какой-то… странный. Молчит и сидит какой-то задумчивый.
— Может, готовит новую порцию язвительности, — буркнул Дерек, который, кажется, всё ещё не верил в то, что произошло вчера.
Ты села на своё место. Внутри всё сжалось, когда твой взгляд упал на Анаксагора.
Сегодня он выглядел иначе… В его взгляде появилось что-то новое. Какая-то тяжесть… Или, наоборот, пустота, которая раньше скрывалась за железной уверенностью.
Он сидел с прямой спиной, будто хотел подчеркнуть своё привычное самообладание, но этот образ рушился в тот момент, когда ты заметила, как его пальцы едва заметно дрожат, когда он переворачивает страницу тетради. Ты сразу поняла: профессор взволнован… И гораздо сильнее, чем пытается показать.
Когда ваши взгляды встретились, что-то внутри тебя будто сжалось, и ты едва ли не вздрогнула от неожиданности, потому что в его глазах не было ничего из того, что ты привыкла там видеть: ни ледяной отстранённости, ни насмешливого превосходства, ни того раздражения, которым он часто прикрывал свои эмоции; вместо этого в его взгляде появился вопрос и, возможно, даже какая-то едва уловимая смесь осторожного интереса, несмелой попытки понять, скрытой тревоги и той самой недосказанности, что повисает между людьми, которые слишком долго избегали откровенности.
Он отвёл глаза почти сразу, будто он испугался того, что может прочитать в твоём лице, или того, что ты уже прочитала в его. В следующий миг занятие началось, и сначала всё шло почти обычно: Анаксагор объявил тему, продиктовал ключевые тезисы, объяснил несколько ключевых структур.
Однако каждая фраза теперь давалась ему как будто тяжелее, чем обычно. Анаксагор старался говорить чуть более взвешенно, будто он перед каждым словом проверял: не звучит ли оно слишком резко.
Мужчина задавал вопросы группе, но уже не тем тоном, будто заранее знает, что они все идиоты. Когда кто-то ошибался, он морщился, но уже не говорил «глупость», «бессмыслица» или «кто вам дал право думать», а лишь уточнял:
И, парадоксально, эта мягкость вызывала у студентов ещё больший шок, чем его прежняя резкость.
— Это… Что сейчас было? — шепнула Рина.
— Он сказал «попробуйте ещё раз», — ошеломлённо ответил Эллиот. — Он сказал это спокойно... Это конец света?
— Может, он заболел? — пробормотал кто-то сзади.
— Мне страшно. Он улыбается? Нет? А… Ну слава Эонам. — произнес Дерек, нервно оглядываясь по сторонам.
Ты же тихо сидела, внимательно рассматривая его. И видела то, что другие не замечали.
Каждый раз, когда он намеренно говорил мягче, левая бровь у него едва заметно дёргалась, словно он привык быть жестче, и его организм протестовал.
Каждый раз, когда студент начинал говорить откровенную чушь, ты видела, как Анаксагор буквально борется с собой: мышцы на скулах вздрагивали, пальцы на ручке сжимались так, будто он хотел её переломить.
Ему было трудно, будто каждое его слово, каждый жест проходили через невидимый внутренний барьер. Он не был создан для мягкости: вся его жизнь, манера держаться, репутация, весь его характера были выстроены вокруг строгости, контроля, точности. Однако сейчас Анаксагор пытался, пусть и неловко, осторожно, словно впервые в жизни пробовал говорить на языке, который до этого только слышал со стороны.
Из-за тебя?
Мысль возникла внезапно, словно вспышка, от которой стало чуть теплее на душе. Ты не знала, что думать, потому что всё происходящее слишком резко выбивало тебя из привычных границ: его напряжённая мягкость, его честная попытка измениться, его взгляд, в котором мерцало что-то новое, — всё это было настолько непривычным, настолько невозможным ещё вчера, что мысль о причине вызывала искреннее недоумение.
И когда очередь, наконец, дошла до тебя, ты уже ожидала худшее. Он медленно повернул голову, будто давая себе время решить стоит ли вообще смотреть в твою сторону. Мужчина задержал взгляд, и эта едва ощутимая пауза прозвучала громче любого слова.
В прошлые дни его взгляд был подобен оружию. Ты уже так привыкла к этой холодной готовности, к тому стальному напряжению, которое он носил с собой, как часть своего облика, что не обращала внимания.
Однако сегодня в его взгляде не было этого привычного хлёсткого блеска. Вместо него возникло колебание, словно он на мгновение потерял уверенность в том, что именно должен делать и каким должен оставаться.
— Вы… — он остановился, обдумывая слова. В этот миг группа затихла, а у тебя по спине пробежали мурашки. Однако вместо вопроса он просто закрыл тетрадь. — Позже… Продолжим разбор…
Аудитория в шоке уставилась на него.
— Он… Пропустил её?! — прошептала Карин.
— Он её пропустил?! — повторил кто-то сзади.
— Всё. Она его сломала. Наша тихоня сломала самого Анаксагора, — хмыкнул Дерек.
Ты уставилась на преподавателя, не понимая. Это было… неожиданно, непривычно и даже странно. Может быть твои слова что-то всколыхнули в нем? Однако ты тут же отогнала от себя эту мысль. Это ведь просто могло быть совпадением, ошибкой или проявлением вины. И от осознания этого на душе стало ещё страннее.
Когда занятия подходили к концу, он собирал работы группы и впервые за весь курс произнёс:
— Неплохо. Некоторые из вас движутся в правильном направлении.
Студенты переглянулись и взглянули на тебя: кто ты и что ты сделал с Анаксагором?
А затем он пролистал твою работу, и ты невольно напряглась. Твоя голова чуть вжалась в плечи, дыхание стало более поверхностным, а взгляд сам собой упал на стол. Ты заранее готовила себя к знакомой волне холодной критики, к его сухому голосу, который без труда находил больные точки. Привычная издёвка уже почти звучала в голове, предсказуемая и острая, что ты могла бы воспроизвести её за него.
Ты ждала его короткого, отрывистого «плохо»; скучающего «поверхностно»; его чуть насмешливого «снова мимо». Однако вместо этого, вопреки всему он просто сказал, без тени иронии:
Ты даже не сразу поняла, что он обратился к тебе.
В аудитории мгновенно поднялся слабый гул, будто ты совершила нечто легендарное.
— Что!? — шепотом выкрикнул Дерек. — Он поставил ей «отлично»?! Ей?!
— Да он… Нет, это точно не он. Это какой-то дух вселился, — пробормотал Эллиот.
— Может, она… Наложила на него проклятие? — хихикнула Карин. — Или благословение?
— Я… Боюсь, — резюмировала Рина. — Серьёзно. Он… Добрый. Это ненормально.
Ты чувствовала взгляды, их шёпот и подозрения, но больше всего ты чувствовала взгляд Анаксагора.
Он смотрел на тебя иначе. Теперь в его взгляде не было того напряжённого раздражения, которым он раньше прикрывал любую эмоцию, и не было холодного, расчётливого интереса человека, ищущего, где бы указать на ошибку. Анаксагор не видел в тебе ни раздражителя, ни удобную мишень для критики, ни даже интеллектуальный вызов, который можно было победить ради собственного удовлетворения.
В этот раз он смотрел так, будто пытался не оценить, а понять. Его взгляд был внимательным, почти мягким в своей сосредоточенности, и в этой непривычной мягкости было нечто беспокойное, словно мужчина искал в тебе отражение ответа, который никак не мог найти в себе.
Когда занятия подошли к концу и аудитория начала наполняться шорохами собирающихся студентов, он ненадолго задержал на тебе взгляд, будто собирался произнести что-то.
Однако он не издал ни звука, лишь резко отвёл глаза, будто сам испугался собственной нерешительности, быстро и аккуратно собрал бумаги, и, ни разу больше не посмотрев в твою сторону, вышел из аудитории
Однако то, что происходило с ним в последующие дни, со стороны выглядело ещё страннее.
Он начал замечать то, чего прежде будто не существовало для него: мельчайшие тени, пробегающие по лицам студентов, когда они сомневались в собственных словах; осторожные, почти невидимые попытки поднять руку, чтобы всё-таки попробовать ответить; нервные вдохи, которые прорывались тогда, когда человек ещё не решил говорить или промолчать. Всё это вдруг стало для него осязаемым, важным, будто мир, который он раньше рассматривал издалека, резко приблизился и потребовал от него внимательности, которой он никогда прежде не проявлял.
Анаксагор ловил себя на том, что по привычке хочет оборвать студента резким «ерунда», тем коротким приговором, который годами казался ему эффективным средством обучения, но теперь, в последний момент, почти на автомате, менял его на более сдержанное «неточно», и это слово, непривычно мягкое, оставляло на языке странное послевкусие, словно он учился говорить заново.
Иногда в нём поднимался старый, холодный импульс бросить презрительное «кто вас учил?», которое всегда превосходно работало как удар, но он прикусывал язык и заменял его на спокойное «переформулируйте», будто пытаясь выстроить в себе иной алгоритм поведения, через сопротивление, через усилие, через ломку собственных привычек.
Иногда у него действительно получалось, слово выходило мягче, тон спокойнее, а взгляд становился не таким острым. Иногда нет: если кто-то говорил абсолютную чушь, он мгновенно срывался:
— Что за бред?! Это не имеет ничего общего с темой! На что вы рассчитывали?!
Аудитория вздрагивала, возвращаясь в знакомый хаос и страх, но он снова как будто ловил себя на этом и говорил уже тише:
— Попробуйте ещё. Более структурировано.
Этот контраст сводил студентов с ума.
— Он то нормальный… То снова он! — шептала Рина. — Это… Это страшнее, чем когда он просто был чудовищем.
— Может, это маятник? Процесс восстановления? — предположил Эллиот.
— А может, его мозг перезагрузился после вчерашнего, — мрачно заявил Дерек. — И теперь глючит.
Однако на тебя он не срывался вовсе, будто сам факт возможности снова ранить тебя удерживал его от привычных слов, словно внутри него существовала новая, неловкая, но чёткая граница, которую он боялся переступить. Анаксагор говорил с тобой осторожно, даже порой излишне спокойно, будто выбирал каждую фразу, проверял её на безопасность, на мягкость, на то, не прозвучит ли она как повторение того, что однажды уже причинило боль.
Казалось, он избегал критики намеренно, не потому что её не было, а потому что он боялся себя прежнего, того, кто слишком легко позволил себе перейти грань. В его попытке держаться сдержанно чувствовалась та скрытая тревога, которая обычно возникает у человека, впервые взявшего в руки хрупкую вещь и не знающего, как с ней обращаться.
И каждый раз, когда его взгляд встречался с твоим, в нём непременно мелькало что-то необычное, что-то, что раньше было для него нехарактерно и короткая, неловкая вспышка эмоции, похожей на сожаление, той, что приходит только тогда, когда человек признаёт свою вину, но не знает, как правильно исправить прошлое.
Это сожаление не звучало словами, но читалось во всём: в том, как отворачивался слишком быстро; в том, как будто боялся увидеть в твоём взгляде отражение того, что сам натворил.
Для тебя всё это было странным, неловким и даже сбивающим с толку: ты не знала, как реагировать, не знала, что он чувствует, не знала, к чему это приведёт.
Однако в один момент, когда ты подняла глаза и заметила, что он задерживает на тебе взгляд чуть дольше, чем позволяла привычная дистанция, в его глазах мелькнуло что-то едва уловимое, то, чего ты раньше никогда там не видела: тихая тоска, словно что-то потеряно навсегда. Сомнение, будто внезапная трещина в идеально выстроенной стене его самоконтроля.
И ты вдруг поняла, что это не просто взгляд — это осознание. Он действительно переосмысливает всё. Не только то, как относится к тебе, но и то, как смотрит на всех вокруг, как оценивает и выстраивает привычный мир, где каждое слово, каждый жест имели определённое место.
И именно это переосмысление, эта внутренняя борьба с самим собой, с собственными давно выученными привычками и правилами, его пугает. Ни внешне, ни словесно, а так, что руки чуть подрагивают, дыхание меняется, а взгляд ищет опору там, где раньше он её никогда не искал.
После занятия он снова быстро собрал вещи и ушел, а группа всё не успокаивалась.
— Ты точно что-то с ним сделала! — обвиняла Карин.
— Магия слов? — усмехнулся Дерек.
— Да ладно, — смеялась Рина. — Мы будем рассказывать легенды: «Как одна тихая девочка приручила Анаксагора».
— Скоро он начнёт хвалить всех подряд! — воскликнул Эллиот.
— Не начнёт, — тихо сказала ты и сама удивилась, как уверенно прозвучали твои слова.
Он не стал другим человеком, остался тем же строгим, привычно собранным Анаксагором, каким был всегда, с его точностью и непоколебимой дисциплиной. Однако вдруг мужчина увидел то, чего раньше не замечал: мельчайшие детали, тихие эмоции, робкие попытки и скрытые тревоги, которые раньше просто проходили мимо него, не заслуживая внимания.
Он почувствовал то, чего прежде не позволял себе ощущать: ту тонкую, едва уловимую боль и сомнение, которые живут в каждом, кто боится ошибиться или быть непонятым. Анаксагор впервые признал, что его привычный контроль, его строгость и критика могут служить не только порядку, но и страданиям.
Впервые за долгие годы мужчина сделал шаг назад. И именно он изменил всё: изменил то, как он смотрит на тебя, как слышит, как чувствует и, возможно, как сможет идти дальше.