Семья это больно
Фремине задавался этим вопросом изо дня в день, пытаясь найти на него свой ответ и свою истину. Все происходящее с ним ощущалось невнятно и чужеродно. Будто он рыба, которую море так и норовит вынести на сушу в свой жуткий прибой. Он — лишняя деталь одного большого механизма под названием «семья» и сколько бы сил не было приложено, чтобы это изменить, все остается на своих местах.
Лини говорит, что он редко улыбается, так ли это? Фремине тянет губы, старясь нацепить на лицо счастливый лик, но все трескается и превращается в пыль. Он правда хочет поверить в эту иллюзию и стать хоть немного счастливым. Не наблюдать украдкой за Линетт с Лини, колючую зависть забивая внутри себя, а почувствовать себя рядом с ними — не задним фоном с помехами и другим цветом глаз.
Стрелки дергаются, как будто в эпилепсии.
Фремине проглатывает отвратительный ком в горле.
Семья. Ответа на этот вопрос у него все еще нет. Может быть это Лини, пытающийся развеселить его своими фокусами? Или Линетт, отдающая ему свой десерт? Фремине, если честно, не знает, подходит ли это все под такое важное определение.
Зачем искать ответы на вопросы? Пытаться найти тысячу и один путь решения проблемы? Проще выполнить команду, подчиняясь легким движениям рук своего кукловода. Не думать вовсе и не размышлять, потому что это приносит только очередную волну боли. Кто-то умело дергает за ниточки, а Фремине просто подчиняется без какого либо сопротивления. Это заложено в фундамент и избавиться от подобного слишком сложно.
Стекло трескается с тихим скрипом.
Фремине оставляет кровавые полумесяцы на ладонях.
«Отец» говорил, что слезы это признак слабости. Внутри все сжимается и хочется кричать, но голоса, как будто нет. Фремине немой, подобно русалочке, что обменяла свой хвост на голос. Его единственное жалание — спрятаться в самых глубинах океана, где его никто никогда не найдет. Чтобы соленые слезы смешались с морской водой, спрятав все его слабости в своих потоках.
«Эй, Фремине, ты какой-то грустный?»
Ложь на лжи. Фремине научился менять маски подобно Лини. Переступать через себя, превозмогая трудности, даже если внутренности так и просятся наружу. Лини такой же. Лгун до кончиков пальцев. Смеется с этой широкой улыбкой на лице и говорит, что ему все нипочем, а потом ночами не спит, пустым взглядом смотря в стену. Фремине научился у него. До каждого умелого стежка, чтобы фальшивое лицо нельзя было отличить от настоящего. Мерзко и отвратительно, но окружающие меньше задают вопросов. Теперь он понимает, зачем его «старший брат» так поступает.
«Ты становишься похож на Отца.»
«Фремине, не говори глупостей.»
Это вовсе не глупости. В груди что-то очень больно защемляет до противного скрежета. Он все видит, просто спорить с Лини бесполезно, поэтому его роль русалочки заедает в зацикленной безысходности. Фремине больше не смотрит на то, как Линетт поджимает губы, беспокойно косясь на старшего брата. Не смотрит и на Лини, сжимающего кулаки так, что в любое мгновенье сам себе кости раздробить может.
Пер в руках все еще греет душу. Неизвестно почему на самом деле. Обычный пингвин на заводном механизме, но именно он ночами избавляет его от кошмаров своим теплым светом. В голове, как на заезженной пластинке проносится кинематографическая пленка, где, как ему казалось, у Лини была еще искренняя улыбка.
У Фремине сгорают все защитные механизмы.
Слезы крупными каплями падают на мордашку Пер, отдаваясь почти неслышным глухим звуком. Фремине не понимает почему так омерзительно грустно, как будто в груди одна огромная дыра, которую даже излюбленная морская вода не может заполнить и залечить. Он скучает по улыбке Лини. Ему не хватает блеска в глазах Линетт. Хочется надеть водолазный шлем и забиться на самое дно океана, чтобы его никто никогда не нашел.
Макушки касается теплая ладонь.
На плече тяжесть чужой головы.
Линетт коготками аккуратно расчесывает его волосы и свободной рукой берет ладонь Фремине в свою. Лини лбом утыкается в его плечо и выдыхает слишком устало на грани нервного срыва.
Она не создана умелыми руками Лини, словно самая лучшая иллюзия в его карьере. И не соткана нитями «Отца», в попытке очередной паршивой манипуляции. Фремине бы тогда не было так отвратительно плохо.
Его ладонь сжимают крепче, а с другой стороны чувствуется ощутимая дрожь.