Почему чтение приводит к коммунизму?

Всякая сложная система, как утверждал Никлас Луман, поддерживает свое существование через операцию различения, позволяющую ей отграничить себя от окружающей среды. Для психической системы индивида такой фундаментальной дистинкцией является различение пережитого и непережитого опыта. Данный код аутотентификации воспоминаний позволяет сознанию конструировать стабильную и автореферентную картину реальности. Однако современная культура породила феномен, систематически дестабилизирующий этот базовый механизм, — акт массового чтения. Здесь я хочу доказать, что не содержание отдельных текстов и не методология их прочтения, а сам массив накопленного текстового опыта, независимо от его идеологической направленности, по своей структуре становится предикатом для формирования коммунистической модели мира.

Современные нейронауки, в частности исследования в области «воплощенного познания» (embodied cognition), подтверждают, что чтение является процессом активной нейробиологической симуляции. Оно систематически генерирует квази-аутентичный опыт — непережитое-пережитое. Накопление подобных симуляций эксплуатирует фундаментальную уязвимость сознания, описанную в когнитивной психологии как «ошибки мониторинга источника» (source monitoring errors). Как показывают работы Марши Джонсон, система памяти пластична, что делает границу между реальным и симулированным опытом проницаемой.

При достижении критической массы этого квази-опыта происходит когнитивный сдвиг — инверсия системы отсчета. Однако данный процесс не является автоматическим. Его вероятность обратно пропорциональна онтологической плотности индивидуального жизненного мира, по выражению Эдмунда Гуссерля. Сознание, укорененное в сложном праксисе — деятельности с высокой степенью ответственности и материальной обратной связи, — обладает мощным феноменологическим «якорем». Этот инкорпорированный опыт, который Пьер Бурдьё описывал через концепцию габитуса, формирует устойчивую нетекстовую матрицу восприятия, оказывающую сопротивление полному погружению в альтернативную онтологию. В отсутствие же такого «балласта» реальности, психическая система вступает в тесную «структурную связь» с миром объективного знания, который Карл Поппер определял как «Мир 3». Эмпирическая реальность, с ее гетерономными факторами принуждения, начинает восприниматься как несовершенная и вторичная, в то время как мир текстов обретает статус автономного пространства, чья внутренняя логика становится для сознания более авторитетной.

Ключевой тезис заключается в том, что операционная логика этого текстового универсума, или Логосферы, структурно инвариантна и безразлична к идеологическому содержанию отдельных произведений. Его основной ресурс — смысл — является неконкурентным благом (non-rivalrous good). Его «потребление» не уменьшает его доступности для других, что отменяет базовый принцип рыночной экономики. Социолог Пьер Бурдьё, описывая «поле культурного производства», и антрополог Марсель Мосс с его моделью «экономики дара», показали, что в таких системах ценность определяется не рынком, а символическим капиталом. Таким образом, Логосфера, независимо от своего содержания, функционирует как имманентно коммунистическая система: с общественной собственностью на средства производства смысла и распределением благ по принципу, близкому к «каждому по потребностям».

Тем не менее, даже при обширном чтении инверсия может быть заблокирована доминирующим модусом взаимодействия с текстом. Литературовед Луиза Розенблатт провела фундаментальное различие между двумя установками чтения. Эстетическая (иммерсивная) установка направлена на само переживание текста, на «жизнь внутри» него, и именно она порождает квази-аутентичный опыт. Напротив, эфферентная (экзегетическая) установка направлена на извлечение информации, инструкций и законов для их последующего применения в эмпирическом мире. В герменевтической традиции Ганса-Георга Гадамера такой подход описывается не как растворение в тексте, а как «слияние горизонтов», где читатель использует текст для интерпретации и укрепления своей собственной реальности, а не для побега из нее. Индивид, чей модус чтения преимущественно экзегетический (как у богослова, юриста или ученого-схоласта), использует Логосферу как инструмент для работы с реальностью, что служит мощным иммунитетом против ее онтологического замещения.

В случае же доминирования иммерсивного чтения у субъекта с недостаточно плотным жизненным миром происходит онтологическая инверсия, которая неизбежно влечет за собой трансформацию в механизмах конструирования будущего. Субъект, интериоризировавший структуру Логосферы, открывает для себя фундаментальную контингентность любого существующего порядка. Его способность к проспекции опирается на подсознательную проекцию усвоенной операционной логики самого текстового мира. Утопический проект, следовательно, является не реализацией конкретной идеи, прочитанной в книге, а попыткой реконструировать эмпирический мир в соответствии со структурной грамматикой, приобретенной в процессе чтения как такового.

Эмпирическое подтверждение можно найти в том факте, что коммунистические проекты исторически возникают в эпохи взрывного распространения общедоступной печати. Технологический сдвиг, связанный с изобретением книгопечатания, создал материальные предпосылки для того, чтобы когнитивная инверсия превратилась из удела единичных мыслителей в массовый феномен, особенно в среде интеллигенции — социальной страты, чье бытие оказалось наиболее глубоко погружено в мир текстов.

Коммунизм, в своей сущности есть эпифеномен самой структуры массовой печатной коммуникации, усваиваемый через иммерсивное чтение теми, для кого текст стал реальнее мира. Изобретение Гутенберга, таким образом, не просто дало миру инструмент для тиражирования идей; оно породило саму когнитивную матрицу, для которой одна из этих идей оказалась единственно «естественной».