Великая печь

Кажется, что мир вокруг нас достаточно устойчив. Существа рождаются и умирают, куски земли покрываются травой, а старые бетонные здания трескаются. Но стабильность этой картины всегда зиждется на одном факторе — солнечном свете. Мы воспринимаем его как что-то должное, что-то, к чему мы привыкли, и что было, есть и будет всегда.

Но стоит лишь помыслить о том, что этот свет не то что исчезнет, а даже просто ослабнет, и вся наша жизнь встанет под большим вопросом. Наше существование целиком и полностью определяется гигантским плазменным шаром, безмолвно парящим в небе.

Как раз это завязка фильма 2007 года «Пекло», который, хоть и кажется типичной космической научной фантастикой, на деле скрывает в себе совсем другой смысл и даже жанр. Предлагаю сегодня через призму этого фильма окунуться в саму историю наших отношений со светилом. Очень рекомендую ознакомиться с фильмом, однако в целом данное эссе можно прочитать и перед его просмотром. В конце концов, этот фильм не столько про спойлеры и интригу, сколько про сложнейшую дешифровку смыслов.

Спрятавшись в пещере

И вот тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками, увидев [это], испугалась и, отворив дверь Амэ-но-ивая — Небесного Скалистого Грота, укрылась [в нем]. Тут вся Равнина Высокого Неба погрузилась во тьму, в Тростниковой Равнине-Серединной Стране повсюду темень стала. Из-за этого вечная ночь наступила.«Кодзики»

Оригинальное название фильма — «Sunshine», то есть более точный перевод этого названия был бы «Солнечный свет», однако по вполне понятным причинам локализатор выбрал версию «Пекло». Это понятно: проще поясняет основной слой нарратива, односложно и завлекает в кинотеатры.

Однако же, уместно ли это название?

Солнце как небесное светило играет ключевую роль в мифологиях всего мира. Это и понятно: яркое, жаркое, приносящее свет и урожай, оно не могло быть проигнорировано создателями даже самых ранних культов. Однако же, вместе с плодородием солнце несёт и засуху, и опустошение. Изначально оно становится дуалистичным по своему пониманию, но в этом смысле и целостным: источник жизни содержит и источник её прекращения. В таком смысле солнце выступает как классическая Монада — единосущное, как сказали бы пифагорейцы.

Однако можно обратить внимание на то, каким образом развиваются мифы, связанные с Солнцем. Ключевая проблема, которую эти мифы пытаются решить, — определить судьбу, роль и характер солнца. Дело в том, что чинно движущийся по небосводу золотой шар безучастен к судьбе людей, так сильно зависящих от него. Он просто есть. Но он даёт жизнь, тепло, энергию. Это нарушает всякое представление о балансе, которое формируется у человека. Он видит, что каждый элемент природы вокруг него встроен в специфические циклы: каждый хищник становится жертвой, каждый урожай даёт семена и т. д.

Солнце же рассылает тонны несопоставимой ни с чем энергии, но при этом не требует ничего взамен — или требует?

В фильме человечество сталкивается с фундаментальным вызовом: Солнце гаснет, его энергия слабеет, и количество солнечного света, попадающего на поверхность планеты, значительно снижается, приводя к катастрофическим последствиям. Единственным решением становится научное предположение о том, что Солнце можно перезапустить, активировав в нём с помощью мощнейшей термоядерной бомбы цепную реакцию снова.

Для этого снаряжаются специальные миссии, перед которыми ставится задача — доставить заряд к поверхности Солнца и осуществить его сброс. Здесь фильм кажется научно-фантастическим, кажется, что эта концепция непосредственно связана с ядерной физикой, однако это лишь ширма, которая легко может сбить с толку. И, скорее всего, сконструирована она авторами намеренно.

В основе этого сюжета лежит не научная, а как раз-таки мифологическая, метафизическая основа. Её хорошее отражение можно найти в ацтекском мифе об Уицилопочтли — боге солнца, который каждый день рождается, чтобы дать бой своей сестре Койольшауки (богине Луны) и братьям Сенцонуицнауа (звёздам). Это сложная битва, исход которой никогда не предрешён, и бог солнца может погибнуть.

Для победы его силы нужно было поддерживать, подносить богу пищу, и высшей формой такой пищи ацтеки видели человеческое сердце и кровь. Солнцу в буквальном смысле приносили человеческие жертвы в оплату за его энергию, в оплату за его вечную борьбу.

Достаточно очевидно, что завязка данного фильма в буквальном смысле перекликается с представлениями ацтеков: команды обоих «Икаров» (по сюжету миссий было две) буквально направляются к Солнцу, чтобы накормить его ядерной бомбой. В сюжете отмечается, что эти бомбы — последнее, что может построить человечество, то есть это сбор всех критически важных в условиях глобальной зимы ресурсов. Но что ещё важно, это команды, которые, однако же, по замыслу авторов экспедиции должны смочь вернуться обратно.

Это действо хорошо отражает в целом существующий, хоть и не такой популярный мотив «тёмного солнца», который встречается, например, у карфагенян в поклонении Баал-Хаммону, которое нашему слуху более известно через описание этого мифа в Библии как ритуала поклонения Молоху. Сама приставка «Хаммон» в буквальном смысле переводится как «жарящий» или… «Пекло».

Карфагеняне приносили страшную жертву, чтобы то ли умилостивить, то ли направить волю (тут много разных мнений, надо сказать, что сама по себе эта мифология очень затёрта, потому о ней известно не так уж и много) этого жестокого бога. Римляне, увидев это, приравняли Баал-Хаммона к своему Сатурну как раз по причине пожирания детей. Однако в своей основе культ был очень солярным.

Места поклонения и жертвоприношения — тофеты — располагались на обширной территории, так как культ этого божества был апроприирован в разные времена разными народами.

Один из таких тофетов располагался неподалёку от стен старого Иерусалима — в печально известной долине Еннома. Это был полюс языческого поклонения иудеев, которые на один миг отказались от своей религии и прибегли к исполнению ужасных ритуалов карфагенян. Это место впоследствии стало проклятым, и, чтобы максимально обозначить это, царь Иерусалима Иосия приказал создать в этом месте свалку, в которую свозились все нечистоты, производимые крупным городом.

Ирония в том, что это место не утратило своей солярной сущности: оно трансформировалось, стало местом тёмного солнца. Мусор для дезинфекции в долине находился в постоянно горящем состоянии, отчего это зловонное, адское место и стало прообразом еврейского ада — Шеола, где правит в буквальном смысле пекло.

В то же время в самом Иерусалиме есть золотые врата, которые прямо именуются солнечными и через которые, согласно пророчеству, должен войти Шхина — буквально божий посланник и мессия.

Понимание этих мифов открывает перед нами глубокий дуализм оригинального названия и его локализации «Солнечный свет / Пекло» — это Диада, разделение мира, рождённое Монадой для своего познания. Она же задаёт ключевой идейный каркас фильма: чтобы постичь Монаду (Солнце), нужна Диада — дерзость (путешествие к нему).

Это не допущение авторов, не их конструкция для сюжета, но итерация очень древнего и глубокого метафизического концепта. В эпиграф к этому разделу я взял часть легенды о богине Аматэрасу, которая звучит опять же в точности как завязка фильма. И сам фильм тонко отсылает к этому: капитан команды второго «Икара», о которой и идёт повествование, — японец Канэда.

Танец

Тогда восемьсот мириад богов собралось-сошлось у Амэ-но-ясу-но кава — Небесной Спокойной Реки, сыну бога Така-ми-мусуби-но ками Омоиканэ-но ками — Богу Размышляющему наказали размышлять, собрали долгопоющих птиц из Вечного Царства и заставили петь, добыли небесную крепкую скалу с верхнего течения Амэ-но-ясу-но кава — Небесной Спокойной Реки, добыли железо из небесной рудной горы, нашли небесного кузнеца [по имени] Амацумара, Исикоридомэ-но микото — Богине-Литейщице наказали изготовить зеркало, Тама-но-я-но микото — Богу-Предку Гранильщиков наказали изготовить длинную нить со множеством [нанизанных] магатама, призвали Амэ-но-коянэ-но микото — Бога Возносящего и Футодама-но микото — Бога Приносящего и заставили [их] у оленя-самца с небесной горы Кагуяма вывернуть лопатку, взять небесное дерево Хахака с небесной горы Кагуяма и исполнить гадание.

Весь полёт корабля в таком смысле можно как раз рассматривать как танец, призванный обратить на себя внимание богини. Отсылка к этому мифу также есть и в самом устройстве космического корабля, направляющегося к Солнцу: впереди него установлено огромное зеркало, буквально как и то, что было центральным моментом в фестивале в честь спрятавшейся солнечной богини.

Однако на самом корабле раскрывается новый слой символизма, который углубляет и без того крайне сложную структуру завязки. Конечно, я говорю об экипаже, знакомство с которым начинается с фамилий, и фамилии тут очень важны.

Говорящие фамилии всегда являются отличным вариантом для глубоких и многослойных повествований. Это излюбленный приём русских писателей, часто к нему прибегают и на Западе, и даже в аниме. Причём если у литератора есть достаточно времени, чтобы раскрыть метафизическую глубину персонажа и без этого приёма, то для киношника он становится в буквальном смысле важнейшим инструментом для придания персонажам необходимой глубины.

Итак, познакомимся с командой корабля «Икар II». Про Канэду, капитана, я уже сказал. Его фамилия — отсылка прежде всего к Японии и оммаж одному из известных и плодовитых японских астрономов. К тому же она может быть переведена с японского как сочетание «золото» и «поле». Что является интересной отсылкой к его финальной судьбе, впрочем, я не силён в японском, потому это можно считать заметкой на полях.

Обратимся к другим персонажам, которых можно относительно считать второстепенными, потом объясню почему. Прежде всего это Мейс, очень хочу отметить в этом плане игру Криса Эванса, который великолепно отыграл этого персонажа. Mace в английском — это булава, однако в контексте данного фильма надо рассматривать эту булаву в церемониальном смысле. В парламентах и университетах булава является символом законности и порядка. На протяжении всего фильма мы видим, как этот персонаж постоянно напоминает о цели миссии, как именно из его уст звучит основная программа и цель всего полёта.

Кэсси, один из женских персонажей, пилот «Икара II», играет совсем иную роль. Она та, кто говорит о необходимости узнать судьбу экипажа «Икара I», кто ставит выше порядка человечность. Однако самое важное значение приобретают её пророческие сны, о которых она рассказывает одному из главных героев. Это открывает и суть её имени — Кассандра, царевна, наделённая богом солнца Аполлоном даром предвидения, предсказавшая падение Трои.

Очень интересный символизм раскрывается при анализе фамилии ботаника Корасон. С испанского её имя значит «сердце», что хорошо сочетается с той ролью, которую она выполняет на корабле, — поддержание жизни и кислорода. Важно и её филиппинское происхождение, поскольку на Филиппинах существуют разнообразные культы солнца, которые, однако же, сводятся к одному очень важному смыслу: Солнце есть источник биологической жизни.

Трей, навигатор, первым находит «Икар I», именно он ставит перед экипажем дилемму — продолжить выполнение миссии или же отклониться от заданного курса. Он же допускает роковую ошибку, приведшую к разрушению корабля. В этом смысле троичность его имени обнажает забавный парадокс: он тройка в мире дуализма, неизбежная третья сторона, дестабилизирующая связь между двойками. Сам Трей, ощущая свою природу, стремится к суициду как лишний в этом уравнении. Возможно, его имя также отсылка к Гершелю — астроному, который, изучая Солнце, открыл инфракрасные лучи.

И наконец Харви. Просто Харви, который заперт в клетке с архетипами. Его имя можно трактовать как «солдат», и он пытается им быть до последнего. Однако же именно ему становится страшно, именно он готов подвести миссию ради своей жизни. И его смерть символична: сначала он замерзает, а затем сгорает на Солнце — проходя полную трансформацию от смерти тела до сжигания духа. С самого начала ему не было места на этом корабле.

Рассмотрим теперь триаду персонажей, которых я считаю главными героями данного фильма, заодно раскрою, почему так.

Серл — нестандартный член экипажа для космической экспедиции. Он психолог, направленный на корабль, чтобы следить за состоянием экипажа, а в его кабинете есть специальная «земная комната», которая должна симулировать возвращение экипажа в земную реальность с помощью голограмм. Парадоксально, но тот, кто должен был удерживать экипаж в рамках их научной миссии и земной реальности в целом, — первый, кто переходит к мистическому наблюдению за Солнцем. To sear в буквальном смысле означает «обжигать», и мы видим персонажа с обожжённой кожей, поскольку он слишком часто наблюдал за светилом в особой комнате, где можно было регулировать солнечный щит и смотреть прямо на звезду. Он же первым и самым явным образом вносит в сюжет Диаду, которая в его концепте выглядит пугающе: «Почему яркое солнце, которое дарует жизнь, — такое жаркое и безжалостное, даже агрессивное к жизни плазменное нечто?» Через него мы и задаём себе вопрос, почему мы, так ценя, так вознося солнце, не думаем о том, что мы для него ничто — звёздная пыль, из которой всё создано и в которую всё уйдёт.

Он задаёт экзистенциальный вектор, нет, даже смысловой пласт. Почему мы боремся за своё выживание, если наша сущность, наша жизнь столь незначительна? В чём содержание этой борьбы? Тот, кто по своему назначению должен вселять уверенность в других, становится неуверен сам. Это аллегория жреца жизни, приближённого вплотную к её источнику. Он видит его всё таким же мистическим и могучим, но все остальные связи в приближении просто сгорают, они не имеют смысла.

Его финал — присоединиться к команде прошлого корабля, которая добровольно сожгла себя в аналогичной солнечной комнате на «Икаре I». И тем не менее, в этом же финале он совершает важнейшую трансформацию. Он не присоединяется к той команде просто так, для него это акт осознанной жертвы: он остаётся там, чтобы спасти своих сотоварищей, поскольку шлюз между кораблями может быть открыт только с одной стороны. Он не находит смысла жизни, так и не может решить этот дуализм солнца в своей голове. Он не кормит светило своей жертвой, он сгорает в его непостижимом величии, сделав то, что может сделать маленькая букашка, неспособная понять своего предназначения, — дать возможность другим найти его.

Эта жертва — прямое противопоставление всей сути миссии как таковой. Он жертвует не для Солнца, а перед ним, перед лицом великого. Это отражает глубинную природу нашей сути, трансформацию жертвы как таковой. Речь никогда не была о Солнце, она всегда была только о людях. И это важный триггер, важное событие для финала сюжета.

Пинбекер — самый загадочный персонаж, командир первого «Икара», который семь лет провёл, «общаясь с Богом» в солнечной комнате. Его тело состоит из ожогов, а сам он ни разу не попадает в камеру: при наведении на персонажа она становится трясущейся, а картинка — нечёткой и расплывчатой. Он так же, как и Серл, искал ответ на парадокс, но нашёл его совсем иначе. Чтобы понять его трансформацию, нужно обратиться к очень специфичной и крайне сложной еврейской мистике.

В Мишне, древнейшем еврейском источнике законов, есть специфический трактат о жертвах — «Хагига». Он повествует об истории четырёх раввинов, приблизившихся к Богу на очень близкое расстояние. В еврейской философии Бог окружён славой господней — явлением, которое называется «Кавод». Надо понимать, что божественная колесница «Меркава» не есть прямой аналог солнца, как, например, она представлена у египетского Ра. Но солнечность этого образа является ключом к его описанию, поскольку еврейские авторы используют именно эту аналогию для описания недостижимости Бога. Четырёх раввинов постигла разная судьба: первый сгорел в Каводе, второй при виде его сошёл с ума, но третий, Элиша бен Абуя, увидел восседающего на троне ослепительного ангела — Метатрона. Обученный традиции, он знал, что все в божественном царстве стоят и лишь Бог восседает. Опираясь на эту истину, он принял Метатрона за бога. Он увидел это и воскликнул: «Неужели есть две силы (власти) на небесах?!» — это разрушило его монотеистическую веру, после чего он обратился против своего оригинального призвания и вошёл в историю как «Ахер» — другой.

Пинбекер — в буквальном смысле может быть переведён как «опирающийся на стержень». Он командир первого «Икара», лучший, отобранный человечеством для выполнения благородной миссии. И его следование этой миссии так же, как и бен Абую, приводит его к лицезрению «Бога», того, с кем он разговаривал все те семь лет, что был на корабле. Ровно так же он стал Ахером, тем, кто движется противоположно изначальной миссии. Теперь его стержень — не дать случиться акту «перезапуска» Солнца.

То, что мы не видим персонажа, отражает его специфическую антиприроду. Он антиформа, антиреальность. Потому он неуязвим, потому он может прожить 7 лет на умершем корабле. Интеллектуальная гордыня и жажда ответа требуют для него рационального стержня — Солнце для людей и люди для Солнца, — однако на деле оказывается, что эта связь непостижима для него, потому он становится силой хаоса, которая, как и бен Абуя, уничтожает ростки веры, лучшим представителем которой он сам когда-то являлся. Наглядно это продемонстрировано в сцене, в которой он уничтожает побег растения, над которым склонилась Корасон.

И теперь перейдём к кульминации сюжета и заодно раскроем главного персонажа фильма — Кейпу.

Второе солнце

Тогда Амэ-но-удзумэ сказала: «Есть высокое божество, превосходит тебя — богиню. Вот [мы] и веселимся-потешаемся», — так сказала. А пока так говорила, боги Амэ-но коянэ-но микото и Футодама-но микото, то зеркало принеся, Великой Священной Богине Аматэрасу оо-ми-ками [его] показали, и тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками еще больше в удивление пришла, постепенно из двери вышла-выглянула, и тут тот бог Амэ-но тадзикара-о-но микото, что у двери [грота] притаился, взял ее за священные руки и вытащил [наружу], а бог Футодама-но микото тут-то веревку-заграждение позади нее и протянул, и сказал: «Отныне возвращаться туда не изволь», — так сказал.
И вот, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками выйти [из грота] изволила, тут и Равнина Высокого Неба, и Тростниковая Равнина-Серединная Страна, сами собой, озарились светом.

Кейпа — учёный-физик, автор концепции о перезагрузке Солнца. Он ответственный за термоядерную бомбу, которая является смысловой основой всей миссии. Изначально нам показывают его как человека, который не может изложить суть своего действия эмоционально в послании родным. Перед нами он предстаёт как служитель науки, опирающийся на расчёт и вероятности.

Но очень скоро мы замечаем «дыры» в его научном подходе. Прежде всего его ставят перед выбором, нужно ли сближаться с прошлым кораблём или продолжить маршрут. Он выстраивает научное объяснение, которое, однако же, звучит не так уж и научно: «Две надежды лучше, чем одна».

Затем оказывается, что нет никакой уверенности в том, что бомба сработает так, как задумано, его математическая модель разрушается, и предварительный расчёт становится невозможным.

Это начало позволяет понять и его имя: Кейпа — псевдоним венгерского фотографа Роберта Капы, основоположника жанра военной фотографии. В честь него существует премия, которая выдаётся самым отважным военным корреспондентам, которые обеспечили съёмку в самых опасных условиях. «Если твои снимки недостаточно хороши, значит, ты был недостаточно близко» — фраза, которая принадлежит Роберту Капе, отлично отражает и принцип, который олицетворяет собой персонаж из фильма.

Идея бомбы — запустить цепную реакцию, которая пробудит Солнце; однако же, в ней важно, чтобы каждый элемент вступил в связь друг с другом, и самое важное — связующее звено. Происходящее на корабле, персонажи и события выступают толчками, вызывающими в учёном Кейпе нечто иное. Начиная с того, как капитан корабля, жертвуя собой, приказывает Кейпе отступить, продолжая Серлом, который жертвует собой, чтобы Кейпа смог сбежать с «Икара I», и заканчивая жертвами Мейса и Кэсси — по сути, все жертвы, все шаги экипажа — это толчки, с одной стороны, приводящие его к цели, с другой — пробуждающие в нём человеческое начало.

Финальный Кейпа стремится к бомбе не из-за выполнения уравнения или плана, а из человеческой веры в её и собственное предназначение. Вместе с ней он проваливается в солнечную массу и, активируя её, запускает цепную реакцию, однако на мгновение мы видим застывшее время. Солнечная масса с одной стороны и энергия взрыва — с другой, между ними Кейпа, тот, кто должен связать эти две сути, — финальный толчок, который можно осуществить только в максимальном приближении, как и завещал великий фотограф.

Ни одно уравнение не имеет значения, ни одна модель не имеет смысла, если она не применена к конкретному месту. Учёный принимает реальность без моделей, без патетического желания обрести смысл или найти объяснение — он становится тем, кто смотрит в лицо абсурду и принимает его. Он — связующее звено цепной реакции, которая приводит к зажиганию звезды.
Он держит перед Аматэрасу её зеркало, в котором она отражается, и он является эквивалентом ответа на вопрос: «Почему жаркое светило есть источник благодатного тепла?». «Верую, ибо абсурдно», — писал Тертуллиан, отвечая на вопрос о том, как возможно воскресение Христа. Ровно такой же принцип продемонстрировал Кейпа. Этот дуализм светила, его абсурдность — невозможность, которую никогда нельзя будет познать.

Он, как Рабби Акива, четвёртый раввин, увидевший Бога, не пришёл с ожиданием чего-то. И этот путь, путь личного свидетельствования великого, — продукт каждого из участников экспедиции. Подобно тому как боги, устроившие танец для того, чтобы привлечь Аматэрасу, дали возможность показать ей зеркало, так и участники экспедиции стали танцующими богами, которые вернули Солнце.

Заключение

Фильм великолепно снят и во многих визуальных образах ярко эксплуатирует и идею воспоминаний как солнечных отпечатков, и роль щитов как зеркал. Важной остаётся и очевидная отсылка к Икару, которая, однако же, переосмысляется в рамках глобального мономифа-Диады о Солнце.

В конечном счёте, это и ода Светилу, и попытка сызнова ответить на то фундаментальное противоречие, которое зиждется в нём. Фильм в каком-то смысле может быть трактован и в оптике теургии Андрея Белого, однако же я сознательно остался на тех древних началах, которые, безусловно, являются фундаментом нарратива данной картины.

В конечном счёте, это история даже больше, чем история о Солнце. Это история о том, как знание превращается в свидетельствование, как научный расчёт рука об руку идёт с метафизической убеждённостью и о том, как нам всем больно смотреть на то, что нас и породило.