Эпоха репликанта

Введение

Есть у меня две любимые, очень веселенькие песенки: это знаменитейшая Puttin' On The Ritz в исполнении Taco и “Lucky, lucky me” в исполнении Аледа Джонса и Рассела Уотсона. Обеих их объединяет очень специфическая эмоция — они нарочито веселые, счастливые. При этом, если мы вслушаемся в текст и почувствуем эмоцию правильным образом, то удивимся, как все резко изменяется.

За фасадом видимого счастья и непринужденности проступает нечто иное, отчаяние, сменяющееся откровенным безумием. В случае с первой песней отлично помогает и визуальный ряд в официальном клипе, где исполнитель намеренно изображает механизированную, неживую манеру движения, а окружающие его люди напоминают то ли нежить, то ли биороботов. И хоть этот клип из 1970-х, он отлично передает оригинальный смысл песни (который был вообще про чернокожих, пытающихся казаться успешными в одну ночь, одеваясь в подражание белым богачам).

Эта эмоциональная нагрузка становится отличной иллюстрацией общего нарратива интербеллума (периода между двумя мировыми войнами). Его состав достаточно условно (из-за страновых особенностей) можно разделить на период бурного экономического роста («ревущие 20-е» в США) и последующего глобального кризиса, во время которого на пьедестал истории восходят тоталитарные идеологии.

Опять же, если мы будем следовать событийно, то обнаружим достаточную неоднородность развития этих процессов в разных странах, потому в рамках данного текста я предлагаю не концентрироваться на них, вместо этого обратив внимание на нарратив конкретного десятилетия и поколений.

Основным смысловым стержнем данного эссе является поиск ответа на вопрос: «Что принципиально изменилось в людях за XX век и почему я использую слово „репликант“ в заголовке?». Если выразить это ещё короче, опираясь на развитие глобального культурного нарратива и через анализ культурных артефактов, отражающих социальную действительность, я хочу показать фундаментальный сдвиг в логике взаимоотношений «человек — мир».

Для этого нам предстоит рассмотреть достаточно много всего, потому я постараюсь выстроить структуру в виде таймлайна, хотя в голове всегда стоит держать то, что социальное время не соответствует хронологическому, и некоторые начала могут возникать как в 1920-х, так и в 1970-х.

В конце концов, зачем это вообще все нужно? Я вижу этот текст и как некую топографию позднего «междулетия», в котором мы сейчас находимся, и как ответ на вопрос о том, почему старые идеологии и методы сегодня просто не способны работать и как нужно менять оптику, чтобы от них снова появился толк.

Акт 1. Рождение фабрики

В 1882 году выходит в свет работа Ф. Ницше «Веселая наука», на страницах которой в афоризме № 125 декларируется провокационная, странная, будто бы нездоровая мысль: «Бог умер! Бог не воскреснет!». Это заявление потрясает своей простотой и точностью. Речь не о Боге как о сущности, а о том, что сама концепция бога, сам процесс веры дискредитирован настолько, что ни в коем случае не может выглядеть состоятельно.

Это выражение в буквальном смысле культурный диагноз грядущему, и сам автор, понимая это, добавляет: «Я пришел слишком рано. <...> Это событие еще в пути, оно еще не достигло ушей человеческих». Но само по себе высказывание на самом деле не смотрело в будущее, нет, оно было именно симптомом формирующегося нового уклада.

Именно в это же время в мире разворачивается вторая промышленная революция, привносящая в мир электричество, на основе которого начинают функционировать новые, куда более совершенные машины. Происходит переход от механизации к первичной протоавтоматизации. Так, автоматический ткацкий станок Нортропа, появившийся в 1894 году, самостоятельно менял пустую шпульку при обрыве нити, что резко сократило необходимость человеческого участия в его работе, позволяя одному рабочему обслуживать более десятка станков.

Появление термостатов и регуляторов давления в химической и пищевой промышленности, автоматизация производства сигарет, полностью автоматический стекольный станок, производящий бутылки без участия человека, повсеместное внедрение автоматических станков, выполняющих действия по заранее установленным заготовкам (кулачковые операторы), — все это стало символом нового места человека в производстве.

И хоть сам человеческий фактор никуда не делся, на него даже стали смотреть именно как на фактор сбоя производства в целом. Идеальную, автоматизированную систему должен обслуживать работник нового типа. Не ремесленник и даже не рабочий в классическом понимании, а функциональный придаток к машине, обеспечивающий ее бесперебойную работу. Именно машина определяет труд человека, именно она задает его рамки.

Особую роль в закреплении этого статуса сыграл родившийся в дизельном дыму новейшей эпохи подход — менеджмент. Ф. Тейлор, А. Файоль и Г. Форд представили миру новую автоматизацию, но не машин, а людей. Социальная технология управления, которая превращает человека в шестерни глобального механизма. Управление становится ориентированным на механический результат, научным, хронометрированным, функциональным, универсальным и, что самое значимое, массовым.

Вернемся к предыдущему тезису: то, как живет человек, определяется машиной, ее спецификой работы, отказоустойчивостью и эффективностью. Разумеется, труд человека всегда был неразрывно связан с различными внешними предикатами. Так, крестьяне находились в зависимости от сезонов, времени суток и прочего. Но у этих факторов было одно важное начало — они были обусловлены природой, внешними силами планетарного, космического уровня, а на смену им пришла система, созданная человеком.

Это понимание и открывает перед нами всю иронию высказывания Ницше. Зачем поклоняться богам, что ниспосылают дожди на высушенную землю, когда теперь благодать определяется сугубо качеством функционирования аппарата? И действительно, подобное поклонение выглядело бы крайне нелепым, а что самое главное — неискренним. Как можно ожидать милости в полностью автоматизированном мире, можно ли для нее найти место?

Однако же на земле останутся уголки, куда не дотянется поголовная автоматизация, ведь мир такой огромный и полный тайн. Но и этому мифу суждено разрушиться: в 1870 году был проложен трансатлантический телеграфный кабель, а в 1876-м изобретен телефон. Благодаря этим устройствам феноменально ускорилась точность и скорость передачи информации, что значительно сужало границы мира.

Все это привело к удивительному изменению мира: за буквально пару десятилетий человек проснулся похищенным из природной среды на фабрике, где ему была отведена роль составного элемента в мире автоматов. Сама природа теперь также стала фабричным ресурсом, из которого выкачивается нефть и добывается уголь. Вместо дней и ночи — регламент, вместо прихоти стихии теперь все определяется настроенностью машины.

Последствия этого глобального «переезда» были колоссальными, но, что самое главное, они породили совершенно иной метод мышления, иную логику и новую, доселе несуществующую эмоцию.

Акт 2. Распорядитель вечеринок

Стоит отметить, что, несмотря на все технические изменения, определять эпоху стало именно глобальное и коренное изменение сознания. Диагноз Ницше — не следствие изменения мира, а его причина. Вся автоматизация стала доступной исключительно благодаря тому, что человек стал рассматривать мир как большую фабрику, отказавшись от погони за загадочным и неавтоматическим.

Вершиной этого мировоззрения становится материализм, который начинает доминировать повсеместно — от академии до бытовой жизни. Материалистические начала пронизывают мысли и желания. Они воплощаются в радикальных эгоистических концепциях Штирнера и коллективных устремлениях Маркса. Происходит не пересборка сакрального, а его полное отторжение, неприятие — на фабрике нет места шаманам.

Но почему же «Бог умер»? Ведь эта фраза означает, что он всё-таки был. Дело в том, что в глобальном мире-фабрике существовал один важный парадокс: кто-то запустил ее. То есть это всё ещё была история про какую-то искру, которая зажгла горнило первых мартеновских печей. Понятное дело, что материализм тут же бросился давать ответ на этот вопрос, однако это не нашло отклика в массовом сознании: всё-таки диалектические идеи не так просты для восприятия, да и внутреннее стремление к поиску первоначала у человека достаточно сильно.

В связи с этим рождается страшная, суровая мысль. Бог был, Бог строил эту фабрику, но теперь она настолько совершенна и автономна, что он или нас покинул, или стал очень стар и просто умер там, наверху, в своем кабинете главного фабриканта, распластавшись на большом кресле и выронив недокуренную сигару изо рта.

Это порождает новую эмоцию, которая если и была знакома людям раньше, то в значительно меньшей степени, — покинутость. Марксизм называет ее атомизацией — всеобщим одиночеством, вызванным в результате «отчуждения». По Марксу, человек отчуждается не только от природы (как мы описали ранее, он переезжает на фабрику), но и не просто от результатов своего труда, а от процесса (машина определяет логику его производства). Марксисты видят в этом глобальное отчуждение от собственной природы, которая определяется как природа свободного творца.

Чуть позже, в 1920-х, в экзистенциализме появляется дискурс о заброшенности, пронизанный тотальным пессимизмом: мы не выбираем ни время, ни место существования. Стоит обратить внимание, что здесь я буду часто апеллировать к в целом материалистической оптике, во многом потому что именно эта оптика была нормальной для человека того времени, именно она формировала то, как он видит мир.

И вот казалось бы, оптика сугубо материалистическая, да только действия совсем иного характера. Происходящий сдвиг проявляется в мире идей. Во-первых, это революции, которые выступили ответом на апофеоз автоматизации — автоматическую войну. Зачем на фабрике нужен монарх? Со смертью Бога и его дни были сочтены. Во-вторых, какой вектор борьбы становится главным? Занять свое субъектное место на фабрике, не разрушить ее, а дать винтикам системы — пролетариату — окрас администратора, хотя бы мнимую способность влиять на машины, влияющие на него.

Это всё сочетается с развивающимся и набирающим обороты атеизмом, который выглядит достаточно забавно. Это не отрицание Бога, а обида на него, что рационально для оставленного, атомизированного человека. Именно поэтому взрываются храмы. Люди бунтуют не против капиталистов, а против капитала, против самой фабрики и ее мертвого создателя в надежде, что, подчинив ее себе, они смогут снова занять определяющую роль.

Но не все исповедуют такую деятельную роль. Некоторая часть общества, особенно та, что была достаточно образованна и носила в себе искру старой культуры, рассмотрела в этой борьбе лишь мышиную возню, бесполезную по своей сути. Неважно, кто управляет станком — капиталист или рабочий и его партия, — именно станок определяет то, как будут жить все. Именно он есть альфа и омега нового времени. Они не находят ответа на то, какой может быть свобода в новом мире, мало того, они утверждаются в том, что в этом мире свободы не может быть априори. Это осознание, выросшее из нигилизма перед новой реальностью, рождает мощнейший декадентский импульс.
Третья же сторона мнит, что машину можно подчинить: хитростью, силой, креативом. И вот как только человек, индивид, оседлает машину, он получит ресурс для исполнения желаний. Но для этого нужно мыслить не как часть системы, а как ее архитектор — атлант.

Сталкиваясь, все эти идеи и порождают те самые «ревущие двадцатые»: эпоху, когда все сплотились вокруг машины и борьбы за место в новом мире. На раскинувшемся поле боя декаденты закатили огромную вечеринку, которая стала местом глобального эскапизма от ответа на вопрос о своем месте в новом фабричном мире. Однако у такой слепой веры в фабрику существовал серьезный изъян: ей нужно топливо, которое в условиях, когда все борются за станки, не может получаться в достаточном количестве.

Топливо — это не просто нефть, которую как раз таки можно добывать сколько угодно. Произведенное машиной нужно куда-то девать, нужен иной, но не менее важный вид топлива. Ответ на вопрос «зачем» что-то производить вообще. Логика конкуренции становилась все менее подходящей для ответа на этот вопрос, а фабричный человек все сильнее и сильнее размывался в фабрике, теряя статус покупательного субъекта.

В эпоху глобальной вечеринки все это прекрасно осознавали, надеясь утонуть в морфии и алкоголе раньше, чем тревожные постукивания в обескровленной машине станут слышны слишком отчетливо, чтобы на них больше нельзя было не обращать внимания.

Акт 3. Автоматизация автоматизации

Великая депрессия грянула внезапно, хоть и была ожидаемой. И надо сказать, что это событие куда более комплексное, чем кажется на первый взгляд. Да и сама по себе «Великая депрессия» — это лишь одно из названий каскада событий, вызванных одним и тем же фактором.

Внезапно оказалось, что бездушность машины, то, что считалось ее главным преимуществом, есть и главный ее недостаток. В начале эссе я пишу о песнях, которые поются от имени бедных, но работающих людей. Как же так выходит, что для работы машины нужна постоянная бедность?

Машина производит товар, который должен быть распределен так, чтобы машина на выходе получила достаточно ресурсов, чтобы продолжить работать дальше. В капиталистических обществах к этому ещё прибавляется и доход владельца машины — в нем видели корень зла коммунисты. Однако он всё же не там: сама логика машины определяет то, что для успешного производства вместе с товаром машина должна производить и потребность — недостаточность. И если автоматизировать первое удалось, то как же автоматизировать второе?

Этот коллапс и стал глобальной причиной формирования проблемы перепроизводства — невозможно находить потребность так же быстро, как закрывать ее. В сознании формируется ясный запрос на новую справедливость. Машина должна не просто работать, она должна работать для чего-то. Это приводит к активизации глобальных идей. Коммунизм, фашизм, нацизм предложили простые ответы на то, зачем фабрике нужно работать. Она производит товары не для потребления здесь и сейчас, а для будущего процветания. Проблема в том, что будущее процветание прежде всего предполагало защиту будущего рая. Неважно, что это — революция или нация, — ее нужно защищать от внешних врагов. Нацизм абсолютизировал эту логику, введя концепцию «жизненного пространства», перейдя от пассивной логики защиты к активной логике нападения.

И снова мы видим, как именно осознание бессмысленности производства открывает дверь в иную эпоху — производства смыслов. Искусство этого периода также начинает обслуживать этот поворот, именно в этот период начинает развиваться соцреализм как один из ярких симптомов этого поворота. В уставе Союза писателей СССР ему было дано такое определение: «правдивое, исторически-конкретное изображение действительности в её революционном развитии». Именно развитие, будущее и становится основным смыслом для производства, ради которого из текущего дня можно выжимать последние соки (что очень актуально для ситуации в СССР, связанной с индустриализацией).

Логика фабрики в целом очень часто именно логика войны из-за заложенной в ее природу конкуренции, однако в этот раз война имела совсем иное значение, это была война за верификацию будущего, в которой столкнулись крупнейшие идеологии. Она же предоставила для глобальной фабрики новую потребность в высокотехнологичном, наукоемком производстве. Именно Вторая мировая война стала стимулом для выхода капиталистического мира из депрессии. Она наполнила фабрику новым, свежим топливом смысла.

И несмотря на то, что она закончилась, фактически пограничное столкновение только двух выживших идей открыло новое, феноменальное топливо. Сама война вредит фабрике, уничтожая автоматы и людей, однако ее ожидание, бесконечная подготовка к ней — есть великое благо, позволяющее почти всегда отвечать на вопрос «зачем» фабрика должна работать.

Вместе с этим изменяется и логика фабрики. Я уже отмечал важное понимание разности исторического и технологического развития. Историческое развитие часто бывает цикличным и подчиняется законам социального времени, оно может быть статичным столетиями и крайне динамичным за десятилетие. А технологическое всегда идет по экспоненциальной логике, причем массив открытого усиливает темпы роста открываемого, от чего и возникает тот самый дискурс о технологической сингулярности.

Итак, с концом войны в сознании происходит одно, но важное новшество: появляется постоянная и устойчивая потребность, обеспечивающая фабрику «топливом». Но в технологическом плане совершено сразу несколько прорывов: развивается статистика, появляются зачатки компьютеризации. Автоматы становятся все более автономными и все менее «капризными» относительно вмешательства человека, чья роль тоже регламентируется все сильнее.

Появляется и новая технология управления, которая включает в производство не просто ручную производительность человека, но и его эмоции относительно производства. Э. Мэйо вводит человеческие отношения в логику фабрики и предлагает измерять работника в совокупности с его потребностями, которые подробно изучит и систематизирует (опять же, в логике фабрики) А. Маслоу.

В послевоенной Японии приобретают особую популярность идеи У. Деминга, который на основе статистического анализа выдвинул идею о том, что качество производства — это не вопрос неработоспособности одного элемента фабрики, а системы в целом. Эта идея во многом послужила фундаментом для последующего экономического бума, произошедшего в Японии.

Мир встал на путь гармоничного развития фабрики, которая в это же время стала всепоглощающей. Однако ключевая проблема с отсутствием смысла для производства была преодолена, а человек целиком втянут в автоматическую систему, став идеальным и неотъемлемым элементом мира-фабрики. И с точки зрения такой логики можно было бы и вернуть «вечеринку», но, как мы уже говорили ранее, коренные сдвиги, определяющие будущие вызовы, происходят в сознании. И идеальная фабрика стала местом, в котором снова произошел такой сдвиг.

Акт 4. Сложный и загадочный 1968

Представим себе мир тотальной определенности. Мы впервые с ним сталкиваемся в песне “Lucky, lucky me”, которая впервые начала исполняться в конце сороковых. Она отражает сурово-радостную реальность: «8 часов на работу, 8 часов для сна, 8 часов остается на отдых». Это не изнурительное положение рабочего прошлого, в нем есть баланс, соблюдена дань фабрике, дань отдыху и дань физиологическим потребностям.

Эта весело звучащая песня — настоящий экзистенциальный ужас абсолютной предопределенности. Мира, в котором нет смысла бороться даже за положение на фабрике. Мира, в котором великие идеи дискредитированы ужасами репрессий и прошлой войны. Идея одиночества собственного положения усиливается. Первоначально теологически нейтральная «заброшенность» Хайдеггера становится «оставленностью» Сартра.

Человек — беспомощно оставленное, пустое существо, которое растет и определяется фабрикой. Нет ни законов судьбы, ни кармы, лишь суровая машинная логика и наше взаимодействие с ней. Ангст приобретает форму поиска некоего смысла, который, как хорошо показывает А. Камю в «Постороннем», может быть лишь найден в абсурде. Случается страшное прозрение, родственное декадантам 20-х, но идущее дальше них.

Те мыслили о невозможности преодоления логики машины, а новые деятели обнаружили нечто ужасное: в логике машины нет смысла. Машина производит, чтобы производить. Она создана такой и не может быть никакой другой. Автоматизация — это не просто принесение всеобщего благоденствия, а ещё и распространение вакуума.

Но мысль идет дальше: фабрика теперь настолько автоматизирована, что в ней нет и нужды в субъектном рабочем. Она настолько совершенна, настолько отточена, что даже саботаж не может остановить бесконечный цикл производства бессмысленного.

Но ведь это хотя бы спасает нас от насилия и ужасов, которые были во время прошлых войн. Но разве ужасы прекратились потому, что они отвратительны, а не потому, что в них больше нет смысла? Мир не завоеван, а просто выбелен до измори. В нем все инструментализировано, все служит фабрике, даже искусство, даже язык.

Я хочу, чтобы вы детально вжились в логику человека той эпохи, чтобы почувствовали этот абсолютный, неизмеримый и звенящий ужас тотальной заточённости.

Но как же преодолеть его? На этот вопрос возникает много ответов. Тут и знаменитое возвращение к природному, которое мы находим и у хиппи или даже в таком экстравагантном варианте, как у Т. Качинского, и новая искренность, которая стала двигателем многих студенческих протестов. Но пожалуй, как мне видится, природа этого бунта против ничего отражена в книге У. Берроуза «Дикие мальчики».

Бессвязное, антисюжетное произведение написано методом нарезок (авторской находкой Берроуза, предполагающей случайную вставку сцен и страниц без связного нарратива между ними). Отрывки рассказывают нам о банде неких «диких мальчиков», терроризирующих людей в Северной Африке. Однако очень скоро мы понимаем, что это не банда подростков, а нечто значительно большее.

«Дикие мальчики» — это вирус, поразивший молодую часть человечества, это страшное генетическое оружие, которое непонятно когда и кем было создано. Мальчики размножаются путем гомосексуального секса, передавая свой вирус именно через акт нетрадиционного, в каком-то смысле животного и свирепого соития. Они не говорят ни на каком языке, используя вместо него жесты и символы, они не обладают индивидуальностью, они — бесконечно расширяющийся коллектив без всякой иерархии и смысла.

И самое главное — они жестоки. Беспредельно. Они не упиваются жестокостью, жестокость не является самоцелью или важной частью процесса. Особенность в том, что у «мальчиков» вообще нет цели. Но мы можем проследить важное начало: несколько раз в книге отмечается их тесная связь с природным, первобытным.

Книга вышла в свет в 1971 году и, на мой взгляд, отлично капсулирует ситуацию 1968 года. Это чистый, лишенный содержания и смысла бунт против фабрики. То поколение попыталось ее разрушить уже даже не чтобы вернуть себе право что-то решать, а просто чтобы обрести свободу. При этом путь к свободе лежит не через ее индивидуальное осмысление, а через прямое отрицание и уничтожение любого дискурса о власти. Даже язык подлежит демонтажу, поскольку он тоже используется на фабрике и давно стал частью ее системы производства.

Французские протесты студенчества и последовавшие за ними по всему миру выступления молодежи не были индуцированы «дикими мальчиками», но они породили их. Это важный сдвиг в сознании в пользу антитоталитарной, антипроизводительной логики, который отразился во многих элементах повседневности и культуры.

Прежде всего, это сексуальная революция, которая своей целью ставила придание сексу иного смысла. В мире фабрики секс — это средство производства новых рабочих и поддержания определенных статусов через дискурс интимности. Это утилитарная функция воспроизводства и предписания, которую молодое поколение хотело разрушить. Беспорядочные половые связи и в особенности однополый секс — это явления, противоречащие логике эффективности фабрики, это то, что не вписывается в ее рамки.

Секс в рамках брачных отношений или даже просто института партнерства кодировался системой, он был ею понимаем, а вот лишенный всякой интимности, случайный, хаотический — нет. На фабрике нет места для оргии, потому она им виделась как высшая форма свободы.

Ещё одной идеей стала концепция перманентной революции, предложенная Мао Цзэдуном и с такой легкостью подхваченная китайской молодежью, а затем и молодежью всего мира. Для нас не так важны реальные политические цели «культурной революции», сколько именно ее декларативные начала. И тут Мао очень преуспел в анализе чаяний молодых людей той эпохи: он не просто нащупал ненависть к фабрике, он смог ее инструментализировать. В конечном счете, очень хорошо прослеживается сходство между хунвейбинами и «дикими мальчиками».

Иные стали искать пути ухода в другую реальность с помощью наркотических веществ. Надо сказать, что на протяжении всего XX века создание квазирелигий и сектанство было рекуррентной темой, вечно актуальной для десакрализованного общества. Но последователей движения “Drop out” нельзя отнести к этой категории.

Это тоже был бунт, но совсем иной природы. Последователи американского психолога Тимоти Лири решили, что из фабрики можно выйти в иную реальность с помощью психоделических веществ. Бунтом становится побег из системы, изоляция от ее институтов. Однако феномен «диких мальчиков» преследовал и их, точнее их последователей.

Из книги Берроуза следует однозначное: бунт будет порождать насилие и ужас, даже более кошмарный, чем подавленная агрессия фабрики. Почему подавленная? Все прекрасно понимали, что хрупкий мир держится лишь на условной «доброй воле», а свобода и демократические права существуют лишь потому, что фабрика их дает. Они не завоеваны, а дарованы и, как любая одежда с чужого плеча, чувствуются неуютно. Тогдашние главы государств были теми, кто ещё вчера числился в НСДАП или организовывал политические репрессии.

Но «дикие мальчики» не знают пощады или доброй воли. Их насилие — не выбор, но путь аутентичного существования, неизбежно порождаемый борьбой с фабрикой. В августе 1969 года, когда вся молодежь обсуждала Вудсток (музыкальный фестиваль, ставший апофеозом той эпохи бунта), случились ужасные убийства.

Члены «семьи Мэнсона», ещё одной общины, «ушедшей» от фабрики, совершили ряд нападений на дома бизнесменов и богемы. Оммаж этим событиям можно увидеть в конце комедии «Однажды в Голливуде», однако в реальности все было куда более кроваво. Жестокие убийства были частью подготовки культа ATWA к глобальной, всеразрушающей войне. Их мотив был… Жестокость ради жестокости. Снова же, мы возвращаемся к «диким мальчикам».

Традиционно именно эти убийства считаются концом эпохи «лета любви». Власти стали жестче регулировать распространение наркотиков и бороться с культурой хиппи и бунтарей. Впрочем, реальный сдвиг опять же был в сознании. Во-первых, бунтари столкнулись лицом к лицу с последствиями такого экзистенциального бунта — абсолютной жестокостью. А во-вторых, внезапно оказалось, что все, что они делали против и вне системы, вписывается в ее логику.

1968–1969 годы — это годы революции, но совсем не той, что ожидали бунтари. Революция не уничтожила фабрику, но создала нового человека (прямо как того хотел Мао). Но этот новый человек… Что это было за существо? И что отличало его от всего, что было до?

Акт 5. Репликант

Изначально это эссе должно было быть посвящено игре Nier: Replicant, отсюда и его название. Однако же для того, чтобы подвести к моей идее, которая резонирует с данной игрой, пришлось проделать весь этот путь. Что такое репликант, что его отличает от обычного человека? Всего одна, но ключевая особенность. Он не рожден, но построен.

Репликант — это не человек как элемент производственной системы фабрики, он — ее продукт. Это критический сдвиг смысла, который полностью переопределяет реальность позднего капитализма. Впервые эту идею мы можем наблюдать ещё у того же Лири, который вводит термин «нейрополитика». В ней он делает предположения о том, что государства и системы угнетения стремятся подчинить мозг человека с целью контроля его мыслей и поступков.

Однако это всё ещё работа 1968 года, и она всё ещё содержит идею о протесте, о способности к самостоятельной, автономной нейрополитике. Это всё ещё борьба за средства производства, пусть они уже и въелись в мозг. Так что о полноценной логике репликации я бы говорил всё же с введения термина «биополитика» М. Фуко в рамках цикла «История сексуальности», первый том которой выходит в 1976 году.

Что есть биополитика? Фуко раскрывает ее сущность через определение биовласти. Предыдущие формы власти имели власть над смертью. Они могли предписывать, когда, как и за что умрет человек. Право короля, как пишет Фуко, — это «право жить и заставлять умирать». Но что есть биовласть? Это «заставлять жить и позволять умирать». Изменяется фундаментальный взгляд на человека: теперь от власти принуждения и репрессий мы пришли к власти, оптимизирующей, контролирующей и приумножающей жизнь.

С развитием капитализма, как говорит Фуко (а мы вслед за ним говорим: с развитием фабрики), развивается идея о необходимости жизнеспособного потребителя. Фабрика не может жить на топливе холодной войны вечно. К тому же революция 1968 года ярко показала: люди не могут больше существовать как рабочие, они максимально отчуждены от процесса. При этом они отказываются и размножаться, и играть по старым правилам.

Биовласть отвечает на это полной сменой парадигмы. Она развивает здравоохранение, программы демографического регулирования и популяционной политики. Теперь тело и человек — это ресурс, топливо для фабрики, которое производится ею же. Здесь происходит самая могущественная трансформация: фабрика становится полностью автономной. Она производит то, что потребляет.

В такой парадигме окончательно угасает фордизм, ведь теперь технология, мнящая человека производительной частью фабрики, просто нерелевантна. На передний план производства выходит новая отрасль — маркетинг. Давайте посмотрим на логику маркетинга, которая любезно изложена в хрестоматийной книге «Основы маркетинга» Ф. Котлера.

Если до 1970-х господствовала логика продаж, выражавшаяся как «Как продать то, что мы сделали?», то с маркетингом все изменяется, теперь логика звучит иначе: «Что произвести, чтобы это продавалось?». Фокусная точка фабрики — больше не товар, а его потребитель. Точнее, как я предлагаю выражаться в данном эссе, потребитель и становится товаром.

Очень скоро становится понятно, что разумно не только считывать чаяния потребителя, но и напрямую ими управлять, тем более что дискурс о контроле сознания уже был поднят в той же «нейрополитике». И получается парадоксальная логика. Фабрика создает потребителя посредством демографической биополитики, максимально продлевает его жизнь, опираясь на нее же, и при этом управляет его сознанием, заставляя его потреблять те товары, которые фабрика производит как субституты. Таким образом, ее существование становится замкнутым, цикличным и, что главное, абсолютно независимым от человека.

Это стало определяющим фактором для формирования общества потребления — термина, введенного Ж. Бодрийяром в 1970 году. Здесь же, в рамках данного эссе, я хочу внести фундаментальную ясность в то, как такое общество вообще смогло сформироваться.

До всего этого времени мы смотрели на то, как менялось отношение людей к фабрике, как их сознание определяло взаимодействие с ней, однако в 1970-х случилось нечто феноменальное: изменилось отношение фабрики к людям, и именно этот фундаментальный сдвиг и породил нового человека.

Репликант — это продукт фабрики, изолированный от естественного рождения, от естественного, «подлинного» (в терминах Бодрийяра) общества. Он объект биополитики и фокус производственной мощи фабрики. Обратимся к определению понятия «репликант».

Тема репликантов достаточно часто поднимается в кино и видеоиграх, от канонического «Бегущего по лезвию» до «SIGNALIS». Все эти проявления объединяет одно: это искусственно созданное тело, генетически и биологически идентичное натуральному, но без сознания. Полагается, что сознание в этом теле формируется на основе генетической памяти и взаимодействия с объективной действительностью. В частности, прослеживаются веяния гештальт-подхода, который гласит, что сознание — это результат совокупного целого, то есть полноценно собранный репликант породит свое собственное сознание (Nier: Replicant, «Бегущий по лезвию») или же будет нуждаться в соединении со своим оригинальным носителем (фильм «Репликант» 2001 года, «SIGNALIS»).

Мы видим, что репликант — это не клон, а полноценное, инаковое существо. И самое важное, что к репликантам идеально применима производственно-товарная логика. С 1980-х главным умением становится сформулированное Карнеги ещё в 1936 году умение продать себя. Репликанты продаются, обмениваются и вступают в связи в сугубо товарной логике. Тут уместно вспомнить и мой предыдущий текст о дейтинг-сервисах, в котором отношения между партнерами рассматриваются чисто через товарную оптику.

«Потерянное» или бит-поколение было по своей сути последним, натуральным продуктом. Постепенно началось замещение репликантами, которые вплелись в структуру новой фабрики как основной товар.

Однако же не стоит считать репликантов неполноценными, ведь, как отмечено выше, они собраны в точности так же, как и обычные люди. Важно то, что у старых подходов нет возможности их объяснить. Тот же марксизм всё ещё пытается натянуть маску пролетариата на откровенный продукт, а многие правые и идеалистические оптики не понимают, что фабрика давно перехватила инициативу человекопроизводства. Для репликанта не существует традиции, ведь он — свежая версия человека; все, что он воспринимает, — это товарообразную историческую память, которую успешно коммодифицирует для него фабрика. И казалось бы, он пленен и отчужден ещё сильнее, чем его предшественник, но внутри него зародилось нечто совсем уникальное.

Работая над атеистическим экзистенциализмом, Сартр выводит посылку «существование предшествует сущности», определяя, что человек врожденно не представляет из себя какой-то целостный образ. Впрочем, генетическая предрасположенность легко разрушает этот тезис; для нас в данном эссе становится важной другая логика этой идеи. В мире без бога или алгоритма человек вынужден конструировать себя сам. Репликант же порожден машиной, и его развитие всецело определено ею. Но только лишь в рамках нейро- и биополитики.

Вспомним тезис выше: целостное тело репликанта формирует самостоятельное сознание, которое во многом опирается на идентичностную основу. Репликанты продолжают вести себя так же, как вели и те, кто не был создан фабрикой. Они так же создают семьи, стараются любить и стремятся к свободе. Только система все это уже превратила для них в товар.

Этот замкнутый круг создает ощущение предопределенности. Рано или поздно общество потребления начинает не справляться с тем же феноменом, который описывался ещё в “Lucky, lucky me”. Выступая топливом для машины, репликант исчерпывается, он все хуже и хуже подчиняется ей.

Это приводит к таким феноменальным явлениям, как падение рождаемости в Западной Европе и феномены хикикомори и бай лань на Востоке. Разрушаются традиционные гендерные роли, поскольку нарушается их усвоение репликантом. В сущности, сам предписанный пол становится предписанием, что и как потреблять, а не чем-то ощутимым изнутри. Чрезвычайная фабричность в буквальном смысле вытесняет личность фабриканта.

Но ключевое слово — «вытесняет», а не «уничтожает». Несмотря на всю противоречивость, именно наследие подхода Т. Лири окажет колоссальное значение на ландшафт и будущее эпохи репликантов.

Акт 6. Сеть

На протяжении всего эссе мы сравниваем то, как культура и сознание развиваются в сопряжении с технологическим оснащением фабрики. И вот, в моменте с репликантами, мы приходим к идее того, что фабрика сама обладает квази-сознанием и способна формировать идеи. Почему так?
В 1971 году на рынок выходит революционная технология — микропроцессор Intel 4004, после которого автоматизация взошла на новый, доселе невиданный уровень. В производство стали внедряться роботы, развиваются и совершенствуются АСУТП. К концу 1970-х производство становится абсолютно программируемым, а алгоритмы — гибкими и ситуационными.

Роль человека продолжает снижаться, а главное, он практически полностью оторван от производства. При этом в 1980-х происходит и автоматизация управления производством, а к 1990-м программные продукты и сверхавтоматизация проникают во все сферы производства. Разумно говорить, что фабрика становится настолько автоматической, что человек в ней вовсе не нужен иначе как товар. Его присутствие на производстве становится логичным только потому, что ему нужно где-то работать, чтобы что-то зарабатывать и что-то тратить.

Эта эпоха приносит нам множество благотворительных фондов и сомнительных источников распределения денег — как раз потому, что машине надо, чтобы товар продолжал выполнять свою основную функцию: потреблять.

Вместе с этим побочным продуктом такой автоматизации становится то, что фабрика сама открывает дверь в зазеркалье, она создает виртуальную реальность. Хотя нельзя сказать, что она — продукт фабрики, скорее это сочетание сознания пост-1968-го года и нового мира репликантов.

В 1994 году выходит одна из важных для этого эссе книг — «Хаос и киберкультура». В ней Лири суммирует свой опыт в работе над измененными состояниями сознания. Это его предсмертная работа, и в ней он делает невероятный, снова революционный поворот. ПК с доступом в интернет и есть новое ЛСД. Цифровая реальность становится той самой площадкой для “Drop out”, о которой он мечтал в конце 1960-х. Он всё ещё сохраняет традиционную для него логику борьбы с системой, но для нас важно именно это утверждение.

В фабрике появился оазис, новое место, свободное от предписания, — киберпространство. Однако к структуре и природе этого оазиса возникают вопросы. Впервые на широкую публику их задает фильм «Матрица» 1999 года, позиционирующий киберпространство как тюрьму, симуляцию реальности. В этой логике киберпространство — финальная стадия развития машины, когда товаром становится не репликант, но полноценная реальность.

Однако всё это эссе строится как антитезис к этой логике. Машина не сможет черпать «топливо» из собственно созданной реальности. Успешное функционирование «Матрицы» было бы возможно, если бы ее наполняли не репликанты, а как мы уже установили, с 1970-х фабрика производит именно репликантов, что сводит эффективность их намеренного помещения в матрицу на нет. Это как если бы «Скайнет» из «Терминатора» начал не истреблять всех людей, а помещать их в матрицу.

Причина, по которой создается такой взгляд, — в подмене логики сознания. Фабрика не мыслит как человек, ее задачей не может быть порабощение, ее задача — поддержание эффективного и бесперебойного производства, в то время как матрица неизбежно ведет к инфляции смыслов и остановке машины.

Совсем иной, концептуально более сложный взгляд на киберпространство предлагает культовое аниме 1998 года «Эксперименты Лэйн». В нем сеть называется “The Wired” (дословно можно перевести как «Проводное» или «Соединенное проводами») и представляет из себя продукт коллективного бессознательного.

Повторюсь, что с самого начала эссе я использую материалистическую оптику для описания мышления людей в рамках мира. В ней бог — это созданная сущность, субъективная проекция и социальный конструкт. И это разумная логика для объяснения стремительно сужающегося и автоматизирующегося мира. Но совсем иначе дела обстоят в растущем, усложняющемся и увеличивающемся мире киберпространства.

Здесь царит логика, существовавшая ещё у Терезы Авильской и Майстера Экхарта, но в рамках аниме она ближе к ее юнгианскому толкованию. Бог не создается, а обретается. Связь с имманентным образуется в процессе индивидуации в коллективном бессознательном. Здесь мы наблюдаем логику, в корне противоположную фабричной реальности: вместо атомизации происходит обратное — слияние. Чем больше участников в сети, тем уникальнее каждый; это логика, по которой работают даже современные NFT.

Это понимание становится принципиально важным для нас в рамках данного эссе. Как было написано выше, фабрика вытесняет зарождающееся сознание репликанта, и виртуальное пространство становится таким местом. Именно в нем это самосознание становится развитым и обращается к имманентному.

Поскольку самосознание вытесняется в сеть, в сети оно становится более реальным и аутентичным. Срабатывает принцип, изложенный Дж. Беркли: "Esse est percipi" — "Быть — значит быть воспринимаемым". Воспринимаемое в сети становится реальным, а фабричная реальность постепенно редуцируется до инструментального смысла. Если раньше компьютеры служили для обслуживания человека и автоматов в реальности, то теперь люди и автоматы обслуживают компьютеры для поддержания виртуальной реальности, в связи с чем возникает вопрос: какая из реальностей теперь более реальна?

Однако, прежде чем финализировать, я бы хотел ещё раз рассмотреть взаимоотношение между репликациями и сознаниями, тем более что это важно для понимания самой глубинной природы репликантов.

Акт 7. Человек, что продал мир

Представить эссе о смене реальностей и клонах без одновременной отсылки к Дэвиду Боуи и Metal Gear было бы форменным кощунством. И действительно, лучших репликантов, чем «Снейки», представить невозможно, а Зигги Стардаст — отличный пример виртуализации двойника.

Эти примеры очень удобны для рассмотрения логики существования репликантов и, что важно, их взаимодействия с оригиналом. В рамках вселенной Metal Gear в 1972 году стартовал проект “Les Enfants Terribles”, целью которого было создание клонов самого успешного солдата XX века — Биг Босса. В итоге получилось два брата-близнеца, один из которых унаследовал «доминантные», а другой — «рецессивные» гены своего прародителя.

Ирония нарратива в том, что эти двое сталкиваются в отчаянной борьбе, которая только на фасаде является борьбой за будущее человечества; в реальности их конфликт — генетическая предопределенность. Хидео Кодзима, автор серии, показывает, как именно эта проблема становится определяющей для истории всего мира. Борьба клонов «Ликвида» (унаследовавшего доминантные гены, но не знающего этого) и «Солида» — это борьба предопределенности репликантов. Ликвид, подвижный, буквально жидкий, — это бесформенная масса, существующая лишь в рамках жестокого эдипова комплекса, и попытка на определенной, буквально твердой генетической основе построить что-то новое и уникальное.

Это ярчайшая демонстрация поколенческого конфликта для всех репликантов, по иронии или по умыслу тоже появившихся в 1970-х. Отчаянно стремиться к признанию, обвиняя предыдущие поколения в своей судьбе, или на основе того базиса построить что-то уникальное, что-то изменяющее свою судьбу. Главная фраза Солида: "Ты не раб своей судьбы. Ты можешь выбрать жизнь, которую хочешь", — отражает его стремление к победе над ИИ «Патриотов» (организация во вселенной MG), определяющим жизнь людей через управление информационным контекстом. Это стремление — буквальная декларация войны репликанта против своего изначального создателя. Как и репликантов в реальности, порождает их не предыдущее поколение, а бездушная машина, произведшая их в мир с определенной биополитической целью.

Но Кодзима не ограничился демонстрацией лишь одного клона, он показал целых пять различных сценариев. Это и идеальная копия, борющаяся за индивидуальность, и копия, пропущенная через виртуальную симуляцию и обретшая свое собственное «я». Вообще, в вопросах анализа современности Metal Gear Solid 2: Sons of Liberty зашла намного дальше своего времени. Тем не менее, это именно клоны, но не репликанты, хотя образ Венома Снейка, копии, созданной на другой биоплатформе, но с воспоминаниями Биг Босса, достаточно интересен.

В дискурсе о репликантах, который ставит Кодзима, мы видим тот же вопрос, что есть в «Экспериментах Лэйн»: мы те, кем мы себя мним. Наше восприятие и определяет нас самих. Это логика всех клонов и репликантов, логика свободы по Кодзиме. Быть тем, кто ты есть, — значит решать, кем тебе быть. Это новый бунт против фабрики, выходящий за все ее основы и суммирующий опыт отцов.

И вот здесь стоит перейти к феномену Зигги Стардаста, сценического образа, придуманного Дэвидом Боуи для альбома “The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars”. Это андрогинный марсианин с чертами типичной рок-звезды. Его мир Боуи описал так: «Зигги находится в положении, когда все дети имеют доступ к вещам, которые они только могли пожелать. Взрослые потеряли всякую связь с реальностью, а дети предоставлены сами себе, подворовывая всё, что плохо лежит».

Это мир коллапсирующей фабрики, где все желания сведены к абсолюту и реальность определяется только их стремлением к бесконечному потреблению. Создавая этого персонажа, Боуи, по сути, пророчествует, говоря о том, что будущее кроется в создании собственных, уникальных, а потому оторванных от логики фабрики персонажей. Надо сказать, что это не единственный придуманный Боуи персонаж, но, пожалуй, самый колоритный для описания феномена.

Но тут позитивная мысль «быть тем, кто ты есть, — значит решать, кем тебе быть» сталкивается с ужасным, жутким и невообразимым доселе конфликтом. Кроме твоего собственного решения есть и другой ты, врожденный. Этот «ты» — продукт твоей целостности как репликанта, тот самый гештальт, о котором я писал выше, или тень из мира Nier: Replicant.

В мире игры репликанты — это временные оболочки, созданные, чтобы пережить болезнь, известную как «синдром белого хлорирования», но в процессе своего развития бездушные оболочки обретают свое сознание, и они сталкиваются с гештальтами — соответствующими своей оболочке личностями. Основной конфликт заключается в том, что для существования личностей им необходимо воссоединение с репликой, но в то же время гештальт полностью сотрет уникальное сознание, сформировавшееся внутри реплики.

Эта оптика превращает свободный выбор Кодзимы в мучительное бремя: если ты решишь, кем тебе быть, то ты убьешь того, кем ты являешься изначально. Получается, что личность репликанта неизбежно стремится к неразрешимому экзистенциальному конфликту, выражающемуся в бесконечной, мучительной селекции реального.

Трагический максимум из этого противоречия выжимает немецкая инди-игра и культурный феномен SIGNALIS, в котором реплики — это многочисленные копии одного гештальта. В процессе бесчисленного копирования реплика сохраняет осколки сознания гештальта, которые в мире игры превращаются в бесконечный цикл, известный как «обещание». Гештальт Эльстер передает свое воспоминание о своей умирающей возлюбленной Ариане Йонг каждой своей копии, что порождает безумный цикл страданий, где личность каждой реплики сводится к выполнению безумного цикла страданий в поиске возможности сдержать свое обещание. Мир реплик превращается в кошмар, обрастающий одним нарративом — предсмертным сном Арианы.

SIGNALIS проводит очень тревожную черту под дискурсом о репликах: нет ли внутри них тех самых осколков, которые определят их судьбу, превратив, по сути, все их существование в бесконечное страдание?

Сочетая все вышеперечисленные смыслы, мы видим совершенно новый ангст для реплик: чтобы обрести себя, им нужно, по сути, убить себя, веря, что у них что-то останется.

Акт 8. Метавселенная или кладбище?

Часто на каналах массовых агрегаторов встречается обобщенное упоминание молодых людей под термином «зумеры». Зумеры то, зумеры это… Вообще, теория поколений У. Штраусса и Н. Хау стала очень удобным инструментом, в котором можно рассматривать именно поколения репликантов как версии продукта. Начиная с миллениалов, мир заселяется репликами, а бумеры остаются последним доживающим «реальным» поколением. Бум реплик приходится именно на миллениалов. Стоит учитывать, что в разных странах процессы шли неоднородно, потому и представители одного возраста могут относиться к разным поколениям.

И вот все время нам говорят про зумеров, а почему? Потому что это поколение чистых репликантов: их родители — тоже репликанты, они — воплощение идеи фабрики. И именно это поколение сталкивается со страшной проблемой реплик. Она, хоть и глубоко онтологическая, имеет вполне реальное воплощение.

Рассмотрим ту же дихотомию современных “woke” и “alt-right”. Несмотря на то что вторые выступают за традицию, на самом деле их традиция — это не больше чем интернет-мем, в то время как «прогрессивные» силы как раз таки опираются на старые, «книжные» истины, которые были сформулированы как раз во время бунта отцов в конце 1960-х.

Получается тот самый конфликт: мнимая, во многом онлайн-ориентированная картина мира против старых травм отцов, то самое столкновение реплики и гештальта. И оно неразрешимо в самой своей основе. Этот конфликт не предполагает компромисса как такового. И это только самый поверхностный конфликт эпохи.

Самые большие сражения происходят внутри личностей. По данным ОЭСР, количество употребления антидепрессантов в Европе за период с 2000 по 2020 год выросло в 2,5 раза. И есть все основания полагать, что рост будет не просто устойчивым, а взрывоопасным; эта тенденция имеет место и в России. По данным аналитической компании DSM Group, за первые 11 недель 2024 года россияне приобрели 3,6 миллиона упаковок антидепрессантов, что почти на миллион больше, чем за тот же период 2023 года (2,7 миллиона упаковок).

Мир-фабрика становится все более неуютным для репликантов, а все новые и новые поколения — репликанты. Для многих вопрос сопоставления цифровой и реальной идентичности становится критическим, и не все справляются с балансом между этими моделями. Мы не знаем, для подавления какой конкретной боли так обильно используются препараты, но точно очевидно: эта боль возрастает с каждым днем и грозит стать самым могущественным кризисным вызовом за всю историю человечества.

На фоне этого разочаровывают проекты метавселенной, предлагаемые технологическими корпорациями: они построены по логике фабрики и не могут быть местом для новой реальности. Тщетны и попытки государств запретить и ограничить киберпространство: они лишь создают искусственную дистанцию между двумя типами личности, усиливая суицидальные и депрессивные наклонности.

Понятное дело, что даже сейчас нельзя говорить о массовости явления: всё-таки даже полноценных цифровых личностей не так уж и много наберется, а большая часть репликантов погружена в контекст культуры прошлого, которая всё-таки предназначена для предыдущих поколений, «гештальтов». Но это проблема ближайшего будущего, и ее влияние огромно.

Проблема в том, что не существует никакого «фабричного» решения для нее и не может существовать. Это разворачивающаяся трагедия, которая требует от человечества вступить в тотальную неизвестность и отдает леденящим ужасом смерти и забвения, настолько критичным и ужасным, что в будущее лучше «играть» или написать на протестном баннере “No future”.

Ее не решить трансгуманизмом, ни преодолением «плоти», как мечтают некоторые утописты. И сингулярность не поможет. Это концентрированный космический ужас неизведанного, возвращающий не просто бытие-к-смерти, но выводящий новый формат — бытие-после-смерти. Его решение мне видится только в новом установлении связи с сакральным, что прямо отсылает к моему эссе о цивилизациях, где я более подробно рассматриваю понятие междулетия и боготворения в цивилизационной перспективе.

Акт 9. Финал

Любой текст несет в себе сильный отпечаток авторского взгляда. Я его автор, чистый репликант. Я рожден в эпоху сети, воспитан ею и диссоциирован. «Tobeewitched», «Товарищ оса» — всё это мой цифровой гештальт, который трудно уживается с реальной репликой, которая сидит и пишет этот текст.

Это лишь взгляд в бездну, он не может быть ни объективным, ни до конца разумным. Но с чем это справляется точно — я не объясняю, каково быть кем-то, а подвожу тяжелое объяснение под то, каково быть мной, репликой, застывшей в ожидании чего-то великого.