Система изволит почивать только в полной темноте
Название данной статьи я списал со стикера, который был налеплен на водосточную трубу. Я сорвал его для своей коллекции где-то лет 5 назад и до сих пор не могу установить оригинал, откуда была бы взята эта фраза. Или же автор стикера действительно додумался до нее сам, но не суть. Сейчас она натолкнула меня на некоторые размышления, которые я хочу выложить своеобразным «потоком сознания». Прошу прощения сразу, но этот текст не будет отличаться такой четкой структурой, которой я обычно придерживаюсь. Я делаю это умышленно.
«Система»
Я сейчас не говорю о системе из системной теории, нет. Система в контексте данного текста — это мем, универсальная единица информации, распространяемая и передаваемая из поколения в поколение. Вы хорошо знаете ее по таким устоявшимся фразам, как «бунт против системы», «внесистемная оппозиция», «fuck the system» и так далее.
Несмотря на расхожесть такого употребления, я с иронией отметил, что на самом деле это понятие очень размыто. В каких-то моментах оно отражает действующий порядок, в каких-то приравнивается к государственному репрессивному аппарату, а иногда становится синонимом культурного мейнстрима.
Что же есть эта система, откуда у нее вообще растут корни? Я бы определил ее как обезличенный фактор внешнего принуждения. «Система» в себе содержит как угнетателя, так и причину угнетения; позволяя отбросить анализ их взаимосвязи, она становится необходимым инструментом для критики, для эскапизма.
Самое забавное, что генезис такой системы, на мой взгляд, можно отследить с идеи о «Граде Божием» Августина Блаженного. Поясню: несовершенство этого мира объясняется первородным грехом, мир не настолько благодатен, чтобы быть таким же, как Царство Господа, и всё, что ему остается, — лишь уподобляться ему.
Да, и до Августина первородный грех был причиной и ограничителем, объясняющим несовершенство этого мира, однако в этом трактате он делает важнейшее начинание — он возносит этот принцип на саму структуру общества. Общество несовершенно, ты несовершенен, всё лишь пародия истинной благодати. Почему? Обезличенный, первородный грех.
Я могу согласиться с тем, что идеи подобного толка существовали и ранее, да и, возможно, я уж на скорую руку приписал их институционализацию именно Августину. Это поле для рассуждений, которое я сознательно оставляю тут. Куда важнее, к чему в итоге приводит нас понимание рождения системы?
Да, кстати, она не так далека от гоббсовского «Левиафана». Вообще, на протяжении истории мы видели, как на одно это, весьма странное явление, бросали свет то с одной, то с другой стороны, отражая его отдельные части.
Намедни в одном чате даже пробежала мысль, что система может быть какой-то эгоцентричной, жестокой, бессердечной. Но давайте внимательнее присмотримся к этому явлению. Существует ли у системы что-то, что могло бы ее охарактеризовать?
Прикоснуться к отражению
Как мы определили выше, система — это совокупность обезличенного принуждения, включающая как его автора, так и его механизмы и причины. Обезличивание приводит к тому, что принуждение теряет субъектность. Из закономерной функциональной связи «угнетатель — условие — принуждение» выпадают первые две единицы. Принуждение становится системным. Система принуждает, потому что содержит идею о принуждении, выраженную через постулат о несовершенстве.
Потому я изначально и назвал систему мемом: её валидация — не обнаружение действительного угнетения, а осознание подлинной некачественности самого субъекта. В таком смысле фразы «бунт против системы» и прочие вышеприведенные установки могут быть расшифрованы в совершенно ином смысле: «Бунт против несовершенства», «К черту несовершенство».
Такая меметичность системы выступает своего рода коммодификацией и банализацией, в общем-то, очень старого нарратива. В каком-то смысле Икар, стремящийся к Солнцу, — тоже первый борец с системой. Отчего же так удачно вспомнилось светило? Почему система изволит почивать только в полной темноте?
Солнце, день — признаки продуктивности и утилитарности. Это в буквальном смысле период ниспадающей из Космоса энергии, которую нужно накопить, преобразовать и распределить. Это вся суть жизненного процесса на этой планете, так или иначе. Однако же Солнце рождает жару или тень, оно неравномерно, в разные временные периоды оно ведет себя по-разному…
Но ночь? Безумный цикл пресервации драгоценной энергии закончен, фокус внимания обращается на самих себя. И в этом смысле система действительно изволит почивать. Ее принуждающий фактор уходит вместе с необходимостью в переработке. И человек раскрывает в себе что-то новое, он начинает исследовать свое несовершенство, мало того, внезапным образом он начинает его превозносить.
Здесь, ночью, свободный от оков принуждения системы, он использует свою недостаточность как уникальность. Отсюда рождается логика ночи, логика андерграунда — места, где даже днем темно.
Идеальная первопричина
Это вступление позволяет нам понимать и ещё одну очень важную вещь. Принуждение системы происходит не из внешней, а из внутренней среды. Оно производно от внутреннего порыва к осознанию несовершенства. В рамках рассуждения о субъектности системы был поднят тезис о том, что она создает виток страха, в который попадают угнетенные субъекты.
Однако же, если мы посмотрим с обновленным взглядом, мы обнаружим, что это не внешнее воздействие порождает страх. Страх — это ответ самого человека на ощущаемое несовершенство, тот самый ангст.
Но человек по своей сути существо социальное, он не может быть удовлетворен ответом, найденным в себе; для верификации ему нужно увидеть это в ином, чтобы убедиться в вещественности явления. Проще говоря, мы все же склонны доверять своим органам чувств.
И чтобы преодолеть эту неопределенность, человек начинает навязывать свой страх другому, и когда другой воспринимает этот страх, он верифицируется в глазах индуцирующего его. Тут как с шуткой: она тем смешнее, чем больше людей над ней смеются.
Сама по себе идея навязывания страха действительно эгоистична, но это не эгоизм или эгоцентризм системы, а проявления индивида, стоящего за созданием и распространением этого нарратива.
Рассказанные истории
Сейчас же начинается, пожалуй, самая сложная из всех мыслей, которые я тут писал, потому постараемся быть последовательными, чтобы не напутать нигде.
Распространяемый ангст есть рассказанная история, некий нарратив, объединяющий свершившиеся события и актуализирующий конкретные страхи. Субъект, распространяющий нарратив, выполняет ещё одну важную роль — актуализацию потенциальности определенных смысловых начал и вслед за этим — неактуализацию других.
Он выступает как селектор в мире чистого потенциала, где он становится тем, кто решает, что будет актуализировано, а что нет. И эта роль выполняется им не просто в моменте — сами моменты наслаиваются каскадом, в котором происходит последовательная актуализация потенциальностей.
В таком массиве [теряется] субъектность одного рассказчика, поскольку мы легко можем увидеть, как одна история пересказывается с поминутным внесением изменений в нее. Бессубъектность требует иного формата определения этого явления. И здесь мы приходим к очень важному пониманию. Единственное, что отличает эти события, — лишь… время.
«Единственная причина для существования времени — чтобы всё не случилось одновременно», — достаточно расхожая фраза А. Эйнштейна, которая в данном смысле приобретает особое значение. Ведь мы понимаем, что именно время является ограничителем между последовательностью нарративов.
И тут мы шагнем дальше. Все это время мы говорили о случившемся, о «рассказанных историях», то есть тех, что актуализировали свою потенциальность. Но стоит обратить внимание на другое направление…
Пространство нерассказанных историй
Предлагаю представить самое начало Вселенной, прямо ту самую Сингулярность до Большого взрыва. Да, прямо в том самом понимании из учебника физики. Физики, изучающие это явление, сталкиваются с одной важной проблемой — барионной асимметрией Вселенной. Если говорить просто, это преобладание во Вселенной вещества над антивеществом, которое не может быть объяснено тем, что в стандартной модели Большого взрыва эти вещества распределены поровну.
Советский физик Сахаров активно работал над объяснением такого парадокса и пришел к выводу, что для решения этой проблемы нужна «новая физика», которая бы объяснила этот перевес. По сути, этот дисбаланс — одна из великих загадок космологии, которая для своего решения требует существенного пересмотра взгляда на традиционные научные постулаты.
И казалось бы, при чем здесь этот текст? Разумеется, я не буду влезать в дебри физики частиц, у меня просто никакая квалификация в этом вопросе, однако здесь у нас стоит куда более глубинный вопрос причинности, который применительно к данному эссе очень даже раскрывается.
Представим два условных «пространства». Первое — это мир, в котором случилось всё. Каждая история актуализировалась, каждое событие случилось. Это мир свершившихся событий, они произошли все и одномоментно, потому время в этом мире отсутствует. Случилось всё — не друг за другом, а сразу. В таком мире не существует причинно-следственных связей.
А теперь представим мир, в котором каждое событие потенциально. Оно вот-вот случится, но вот это «вот-вот» стремится к бесконечности. Каждая история из этого мира может быть свершившейся, но ни одна не свершена. Это мир чистой потенциальности, в нем нет времени, так как нет толчкового события для актуализации «историй».
Это наши материя и антиматерия, которые не могут логически сосуществовать вместе, ведь если что-то уже случилось, оно не может случиться, поскольку уже свершено. Эта проблема создает неразрешимый парадокс, который требует важнейшего элемента — селектора. Однако внешний субъект не может выбрать состояние истории, если ему негде ее разместить! Как мы и заметили выше, время становится необходимым пространством, в котором размещаются некоторые рассказанные истории. Из мира всех актуализаций они выборочно актуализируются селектором, размещаясь во времени.
Таким образом, наше пространство может быть рассмотрено как пространство «некоторых рассказанных» историй. Рассмотрим эту мысль подробнее.
Мир некоторых рассказанных историй
«В начале было Слово» — так начинается Евангелие от Иоанна, и этот принцип крайне уместно отражает ту идею, которую я стремлюсь развить в данном тексте. Изначальное слово, то есть актуализация нарратива, придает ему движение, направленное во время, которое цепной реакцией приводит к повествованию «вслед за…», то есть возникает важнейшая логическая структура этого мира — причинно-следственная связь.
Актуализированная история предопределяет ход другой, последующей актуализации, сужая бесконечное количество вариантов до логически сопрягающихся. То есть в отличие от изначального селектора, который мог актуализировать любую из историй, селектор второго порядка уже ограничен их собственной логикой, то есть обладает не бесконечным, а ограниченным набором альтернатив. Это видимое логическое движение мы и называем диалектическим ходом истории.
Тем не менее важно понимать, что вся современная и древняя оптика сконцентрирована на изучении актуализированного, то есть совершающегося, совершенного и того, что будет совершено. Мы можем представить это как условного гребца, который плывет по реке и наблюдает ее течение. Он знает, какие пороги он уже прошел, и по силе течения может предсказать, какие пороги его ожидают в будущем.
Это позволяет ему строить объяснительные модели, которые корректируются в соответствии с тем, какие факторы он смог учесть, как глубоко он смог разглядеть реку.
Но что, если я скажу вам, что существует ещё один подход, который в науке только развивается и который, на мой взгляд, способен переопределить всю структуру научного знания?
На берегу великой реки
Как я уже отметил, все это время наше внимание было уделено непосредственно реке. Но где же она протекает? Что есть границы реки, во многом определяющие ее поведение?
Рассказанная история, актуализированная потенциальность оставляет за собой другой формат — неактуализированные потенциальности, истории, нарративы, которые не случились и были отсечены актуализированным. Если актуализированный нарратив влился в течение реки, то неактуализированные истории стали ее косными границами.
Несвершившееся определяет границы свершившегося, поскольку свершившееся совершенно только в относительности к несвершившемуся. Такая сложная парадигма вытекает напрямую из самой теории относительности. Одна эта словесная конструкция может напугать, но именно она является ключом к новой методологии, которая может быть ключом к новому глубинному пониманию нашей «реки».
Границы определяют и структуру, и скорость течения, а их понимание раскрывает четкое знание, где пролегает граница «река — не река». Мы приходим к исследованию потенциалов, неслучившегося, нарушающего естественные законы.
И пусть этот принцип звучит несколько отстраненно, я могу продемонстрировать, как эта оптика может применяться для исследований гуманитарной направленности.
Ликвидность традиции
Для анализа я выбрал, пожалуй, самое специфическое явление, которому многие авторы приписывают «стержневую роль», — традицию.
Однако давайте посмотрим на нее с точки зрения предлагаемой оптики. Что, если традиция не стержень, предопределяющий развитие цивилизаций и народов, а та самая рассказанная история? Внезапно окажется, что она не статична, а протекает во времени, изменяясь с тем, какие извилистые берега ее обрамляют.
Что же за берега? Это всевозможные формы социального устройства, отсеченные традицией на данный момент. То есть сама по себе традиция — это жидкость, наполняющая в конкретный момент времени сосуд формы общественного устройства, диалектически влияющей на саму традицию и подвергающейся её влиянию.
Внутри традиции есть течение — стремление от «низа к верху», определяемое этикой, которая, в свою очередь, определяется существующей во всех традициях идеей апофеоза (см. мой прошлый текст про цивилизации). Это течение актуализирует разные потенциальности, предопределяя их между собой.
Отсюда и возникает главная проблема, с которой не может разобраться традиционализм в классическом понимании, — динамичность традиционных ценностей: почему они трансформируются, но при этом остаются аутентичными обществу, которому они присущи.
На самом деле, для развития этой посылки стоит написать ещё одно эссе, которое детализировало бы эти посылки, но здесь я хотел лишь продемонстрировать, как этот подход позволяет рассматривать старые понятия в совершенно новом обличье.
Это мощная идеалистическая оптика, которая позволяет преодолеть сложившийся кризис статичности в этом направлении.
Итог
Иногда стикеры на водосточных трубах приводят к актуализации очень странных мыслей в голове. Я понимаю, что этот текст может восприниматься очень сложно, особенно для материалистически настроенной аудитории, однако я очень глубоко убежден, что вот это понимание, пусть и дополненное, уточненное или даже ещё более усложненное, может и должно лечь в основу современных как гуманитарных, так и естественных исследований.
Ну и как обычно, я с радостью отвечу на любые вопросы, которые этот текст может вызвать.