Истории про Зигмунда Фрейда. Предки матери и мать (3)

Отец Якоб был чрезвычайно важной фигурой в жизни Зигмунда. Но еще более важной фигурой была его мать Амалия. Эта значимость нашла отражение не только в жизненных обстоятельствах, но и в конечном итоге, в теории психоанализа. Посмотрите сами, даже в Википедии про мать Фрейда статья есть, а про отца нет.

Предков матери Фрейда известно довольно много, но о самих этих предках известно довольно мало. 

Все ее предки жили в Бродах. Нынче это город в Львовской области Украины, но в XIX веке он принадлежал Австрии, располагался прямо на границе с Российской империей и имел статус «порто-франко» (т.е города вольной торговли). Отец Яков Иоганн Натансон занимался именно торговлей. А у ее матери Сары Виленц было 14 братьев и сестер. Вот и все, что, пожалуй, можно сказать о дедушке и бабушке Зигмунда. 

Амалия (Малка) Натансон родилась в 1835 году и была одной из 9 детей в семье. Проведя детство в Бродах, Амалия вместе со всей семьей переезжает в Одессу (другой, более известный город «порто-франко»). Так что в общем и в целом можно было бы сказать, что и отец, и мать Фрейда были «украинскими евреями» - по нынешним меркам отличная голливудская родословная. 

Хотя... Это только по нынешним временам хорошая... А по тем временам — позорная. В старшем возрасте, когда дело дойдет уже до написания автобиографий, Фрейд сообщит, что предки его родом с берегов Рейна. Этот лично им созданный (и никак не соответствующий реальности) миф будет служить лишь одной цели – дистанцироваться с непочетным званием «ост-юден» (восточно-европейский еврей).

Да, среди евреев тоже была своя иерархия. Западные задирали нос перед восточными (теми, что из Чехии, Польши, России, Украины). Но и среди «ост-юден» были свои парии: те, что из Галиции – «галицианцы». Такие своеобразные еврейские отбросы – лоховатые, туповатые, быдловатые. Упоминая про них, остальные евреи приговаривали: «Не про нас будь сказано». Так вот Фрейд был именно из тех, про кого «не будь сказано». Даже заслуженному деятелю науки в таком происхождении признаваться было непочетно. 

Впрочем, вернемся к матери Фрейда. Через пару лет семья вновь переезжает, на этот раз в Вену. Там Амалия со своей судьбой в виде овдовевшего Якоба и встретится. Она была на 20 лет младше своего мужа. Она была даже младше сыновей своего мужа от первого брака.

Сигизмунд стал первым из восьми детей, рожденных в этом браке. Первым и самым любимым. Мать называла его «мой золотой Сиги». Отец, намного меньше занимался сыном, чем мать – торговые дела, все ж понятно... Да и кроме сына, к этому времени у Якоба и внуки появились.

Малка же целиком окунулась в своего первенца. Она с самого начала искренне верила в его великое будущее. По семейному преданию первой, кто это будущее разглядела в младенце, была пожилая женщина, которая встретилась Малке в булочной: «Ваш мальчик будет великим человеком». В этом сомнений у матери не было.Позже Фрейд писал: «Человек, который был абсолютным любимцем своей матери, на всю жизнь сохраняет то чувство победителя, ту уверенность в успехе, которые часто влекут за собой подлинный успех». Не знаю, как насчет уверенности в успехе, но в стремлении быть победителем (и вести себя как победитель) Фрейду трудно отказать.

Вскоре Амалия родила еще одного мальчика – Юлиуса. Назвала его в честь чахнущего от чахотки брата. Именование в честь умирающего оказалось плохим предзнаменованием – младенец умер через полгода. Зигмунд до конца жизни раскаивался в сильной ревности к брату. 

Тема ревности вообще была постоянным спутником отношений старшего сына и матери. Фрейд ревновал ее буквально ко всем мужчинам. И даже не столько к отцу (что соответствовало бы концепции Эдипова комплекса), сколько к старшим сыновьям отца. Они были чуть старше Амалии и гораздо больше подходили ей по возрасту. По смутным семейным преданиям, Амалия приняла ухаживания своего пасынка Филиппа и следующего ребенка, (дочь Анну), родила от него.

Если это было правдой, то ситуация была чрезвычайно серьезная. С точки зрения иудаизма, связь мачехи с пасынком — одно из самых тяжких преступлений. Муж обязан немедленно дать развод изменщице, после чего их общие дети объявлялись незаконнорождёнными. По городу вроде как ползли слухи и для того, чтобы как-то разрешить ситуацию, семья переехала в Лейпциг (а старшие сыновья эмигрировали в Англию, в Манчестер).

Но, возможно, все это было выдумкой самого Зигмунда. В пользу того, что эта история была выдумкой Зигмунда говорит то, что в ней нанесен удар сразу по двум семейным «недругам»: по сестре Анне – она «отобрала» у него мать, и по сводному брату Филиппу – тот выгнал его любимую няню Зигмунда. 

Позже, в одном из писем своему другу Флиссу он признавался, что однажды испытал к матери интимное влечение, когда увидел ее обнаженной во время поездки в Вену: «Я обнаружил на своем собственном примере влюбленность в мать и ревность к отцу. И теперь рассматриваю это в качестве универсального явления раннего детства. И если это так, то мы можем понять чарующую силу царя Эдипа». А еще позже писал: «Ребенок во чреве матери – это прообраз всех типов любовных отношений. Выбрать сексуальный объект — значит просто-напросто отыскать его вновь».

 Когда в 1886 году Зигмунд женился на своей Марте, мама нисколько не возражала – она не видела в ней конкурентки. Очень радовалась внукам – как продолжателям рода ее гениального сына. 

Амалия на протяжении всей жизни продолжала оставаться объединяющим ядром жизней всех ее детей. Традицией стал общий воскресный семейный обед. Зигмунд всегда являлся последним и обязательно с цветами. 

Любопытный психоаналитический факт: мать отлично готовил, но после каждого из этих обедов у Зигмунда случалось несварение желудка. Анализировал ли он у себя эти «случайные» совпадения? Разумеется, нет. Вообще этой темы не касался его пристальный взгляд исследователя – ибо незачем…

После смерти мужа, Амалия официально назначила Зигмунда главой семьи. Без одобрения сына она не принимала ни одного важного решения. 

До последних дней его мать оставалась очень движняковой дамой – Зигмунд называл ее «мое торнадо». Обожала играть в карты, засиживаясь за этим делом допоздна. Любила «шопиться». Обожала украшения: на 80-летие сыновья подарили ей роскошную брошь, а еще через десять лет преподнесли кольцо с огромным сапфиром в россыпи бриллиантов. На этот же 90-й день рождения Амалия, получив в подарок красивейшую шаль, заявила: «Она меня старит!» К своей внешности Амалия всегда относилась с юмором. Когда по случаю 70-летия ее «золотого Зиги» в газете напечатали и ее фото, она бросила: «Снимок плохой, на нем мне дашь все 100 лет». 

До конца жизни она говорила только на идише и немецкого языка практически не знала. 

12 сентября 1930 года в возрасте 95 лет Амалия умерла. Она долго умирала от туберкулеза, но умерла от диабетической гангрены на ноге. 

Фрейд, боявшийся умереть раньше матери, принял ее смерть не только с болью, но и с облегчением. В письме к коллеге Шандору Ференци писал: "Я не имел право умереть, пока она была жива, теперь у меня есть это право. Так или иначе, ценности жизни существенно изменились в глубинах моего сознания". На ее похороны Зигмунд решил не приезжать – чтобы она осталась в его глазах всегда живой. Другими словами – сопротивлялся принятию факта ее смерти как мог.