Истории про Зигмунда Фрейда. Детство (4)
Любопытно было увидеть при подготовке этого поста очевидную вроде бы вещь. Если из истории детства какого-то человека убрать все истории про родственников, то рассказывать-то особо будет нечего…
Мне, как практикующему психологу пришла по этому поводу в голову мысль. Детство – это когда всё, что с тобой происходит объясняется взаимодействием с родными (чаще всего с «папа-мамой»). У взрослых как-то по-другому это должно быть?.. Правда же?.. Как бы это некоторым клиентам научиться объяснять, чтобы хоть иногда они с рельс «папа-мама» соскакивали?
Итак, про отца говорили, про мать говорили, про братьев-сестер-племянников-нянечек поговорим в следующий раз. Что можно сказать о детстве Фрейда без акцента на родных и близких?
8 мая 1856 в моравском городе Фрайбурге Австро-Венгерской империи родился мальчик и назвали его Сигизмунд Шломо. Шломо его назвал отец (в честь деда), а имя Сигизмунд добавила мать (потому что красиво). Поговаривают, что мама Фрейда была не самого большого ума женщиной и в именовании сына это проявилось в полной мере. Имя Сигизмунд в те времена было нарицательным именем во всех антисемитских анекдотах. Но красиво ведь... Фрейд настолько ненавидел это свое имя, что впоследствии его поменял, на более «цивилизованное» имя Зигмунд.
Первый сын своей матери и третий сын своего отца родился в «рубашке» с прядью черных волос на голове. Появился на свет на наковальне кузнеца – довольно мифологично получилось. Все знаки говорили о великом будущем, во что, напомню, его еврейская мама верила свято.
Родной городочек Фрейда был невелик – в середине XIX века там жили едва больше 6000 человек. Пять улиц, два цирюльника, с десяток бакалейных лавок и одно похоронное бюро. Ныне этот город зовется Пршибор и располагается в Чехии. Со времен XIX века он существенно разросся и сегодня его население составляет уже весомые 8,5 тысяч граждан.
Из 6000 тогдашних жителей евреев было всего около 150 человек. Прадед Фрейда по матери приложил немалые усилия для того, чтобы семья его внучки смогла поселиться там (требовалось специальное прошение, потом специальное разрешение и много еще чего специального). Прошло целых 8 лет между подачей прошения и получением разрешения на проживание в этом городе. Бюрократия всегда такая бюрократия...
Родился будущий патриарх психоанализа в доме 117 на улице Шлоссергассе (Слесарной). Дом принадлежал четвертому поколению семьи Зайик. На первом этаже находилась слесарная мастерская. На втором жили сами хозяева. Фрейды арендовали на этом же втором этаже одну, правда, достаточно просторную комнату. До самого переезда жили они в этой комнате всей семьей (включая старших сыновей, жену старшего сына — много народу жило в этой комнате).
Хозяин мастерской, что располагалась на улице Слесарной не просыхая пил, чем вносил некоторые традиционно слесарные краски в быт семьи Фрейдов. Сигизмунд всегда что-то мастерил из отходов деятельности мастерской, за что ходил в любимчиках хозяина.
В 1859 году семья из-за банкротства бизнеса переезжает в Лейпциг. По факту, отец бежит от кредиторов (и возможно от слухов об измене жены), поэтому осмысленным переездом это считать сложно. В Лейпциге Фрейды задержались ненадолго и уже через год, в 1860 году, семья переезжает в Вену. Зигмунду было четыре года.
Поселились они в Леопольдштадте – еврейском квартале, одном из беднейших в городе. "Бедность и нищета, нищета и крайнее убожество", - так позже писал Фрейд об этом периоде своей жизни. На самом деле Леопольдштадт нельзя было назвать совсем уж трущобами.Там в небольшом количестве престижных кварталов в больших домах жили состоятельные евреи. Но большинству остальных евреев все же доставались более перенаселенные и менее почтенные кварталы. Фрейды принадлежали к этому большинству. В более просторную квартиру они переехали только в 1875 году, когда Сигизмунд уже учился в университете.
Есть в этом описании «нищеты» определенный парадокс. С одной стороны, каждый год Якоб Фрейд подавал в магистрат справку о своей неспособности платить налоги в виду полного отсутствия доходов. С другой стороны, детей становилось все больше, и все были накормлены, одеты. Семья на каждое лето выезжала за город, а иногда и в Швейцарию. Откуда дровишки?
Конечно, помогали родные Амалии, что-то возможно присылали сыновья из Манчестера, видимо Якоб крутил какие-то делишки в обход государственного ока. Но был у семьи Фрейдов еще один помощник — брат Якоба Иосиф.
В 1865 году Иосиф Фрейд был арестован при попытке сбыть фальшивые 150-рублевые российские банкноты, и при нем были обнаружены фальшивые ассигнации на общую сумму в 17 тысяч 959 рублей. Причем в полиции предполагали, что фальшивомонетчики действовали не только ради личного обогащения, но и для оказания помощи каким-то революционным кругам в Европе и России. Не исключено, что Кальман Якоб и его [старшие] сыновья также имели какое-то отношение к подделке денег или Иосиф просто делился с ними доходами от этой своей деятельности. Иначе трудно объяснить, почему арест брата так перепугал Кальмана Якоба, что он, по воспоминаниям Зигмунда Фрейда, поседел в течение нескольких дней.
Но дети были далеки от этих забот и занимались своими детскими делами. Зигмунд был среди всех детей на особом положении. У него единственного из всех детей была своя комната. Занимался он при свете керосиновой лампы (остальные дети – при свечах). Были еще привилегии, но о них лучше в следующем посте рассказать.
В 6 лет он читал Библию, в 8 лет – Шекспира, в 10 – Гете и Сервантеса.
В 1865 году Фрейд приступает к занятиям в бакалавриате, сдав вступительные экзамены на год раньше срока. Учился в коммунальной гимназии Леопольдштадта – все того же бедного еврейского квартала.
В гимназии он продемонстрировал серьезные филологические и гуманитарные способности. Его родным языком был идиш, немецкий знал как родной, свободно читал на греческом и латыни, бегло говорил на французском, английском, испанском, итальянском. Получал призы за литературные труды на немецком.
Школьная атмосфера вне уроков радовала Фрейда намного меньше. Он яростно стеснялся своего еврейства перед немецкими и австрийскими соучениками. Дружить с ними он хотел, но не мог. Мальчишки смеялись над его обрезанным членом, подсмотрев за ним в школьном туалете. Это привело к развитию у Зигмунда тяжелейшего невроза, связанного с «выделительными делами». Он больше никогда не делал этого в школе и терпел до дома. Последствия этой травмы будут преследовать его всю оставшуюся жизнь.
В качестве компенсации отсутствия друзей все силы он отдает учебе (семь лет подряд он становится лучшим учеником в своем классе)
Лишь спустя пять лет после начала обучения, у него появляются друзья: Эмиль Флюс и Эдуард Зильберштейн, такие же еврейские провинциальные подростки, оказавшиеся в Вене. Вместе они наконец-то начинают мутить интересные дела, не касающиеся исключительно уроков.
С Эдуардом Фрейд предавался творческим и филологическим развлечениям. Вначале они основали «Испанскую академию» - общество для избранных (из 2 членов) для обмена идеями и чувствами на выдуманном ими псевдо-испанском языке (обычные подростковые шифровки). Девочки, например, на этом языке именовались «принципами».
В этот период Фрейд начинает писать стихи и оттачивает в письмах свой прозаический стиль — готовится стать писателем. Разумеется, читает все это друзьям. В 17 лет бросает поэзию, решив, что до Гёте не дотянет... Именно в этот период времени он знакомится с работами еврейского писателя Людвига Берне и зачитывает их до дыр.
Самое знаменитое эссе Берне «Искусство в три дня стать оригинальным писателем» заканчивалось словами:
Пишите всё, что вы думаете о самих себе, о ваших успехах, о турецкой войне, о Гёте, об уголовном процессе и его судьях, о ваших начальниках, — и через три дня вы изумитесь, как много кроется в вас совершенно новых, неведомых вам идей
Можно сказать, что уже в 15-16 лет он знакомится с практикой развития литературного таланта, из которой впоследствии вырастет техника свободных ассоциаций.
Интересней всего (и психоаналитичней всего) оказалась история его первой любви. Привел Зигмунда к его первой влюбленности его второй друг — Эмиль. В благодарность за то, что родители Зигмунда на протяжении года возились с их сыном, родители Эмиля пригласили Зигмунда на лето к себе домой. Дом их был в родном для Фреда городе Фрайбурге, куда Фрейд возвращается с большим энтузиазмом и радостью. Ему уже исполнилось 16 лет.
И встречает он в доме своего друга Эмиля родную сестру своего друга Эмиля. Звали ее Гизела и ей было 12. Она «отчасти наивная и отчасти образованная», как характеризовал ее сам соискатель. Говорить другу Эмилю о любви к его сестре Фрейд не может, поэтому переписывается о ней с другом Эдуардом. Называет Гизелу в письмах «Ихтиозаврой» и врет как сивый мерин, приписывая ей лишние три года (15 мол, исполнилось его любови). Юный Зигмунд не высказал ей чувства из-за «нелепого гамлетизма» — как сам он позже называл этот подростковый трусливый снобизм.
По некоторым иным источникам, эта ситуация развивалась более разнуздано: юная красотка дала ему от ворот поворот, и тогда Сигизмунд попытался приударить за её мамой. Для него это был просто жест отчаяния, а взрослая женщина отнеслась к этому порыву более прагматично. Она была не прочь научить любви перспективного юношу. Но Фрейд дал заднюю и девственность свою уберег (надолго, как станет видно впоследствии).
Как видим в любом варианте развития событий Фрейд демонстрирует заметную нерешительность, которая станет неизменным спутником его взрослых лет. В эти подростковые годы у него формируется еще один комплекс, который он пронесет через всю жизнь – нелюбовь смотреть собеседнику в глаза. Ряд историков психоанализа полагает, что именно с этим связано знаменитое расположение психоаналитика – за кушеткой, на которой возлегал клиент, за его головой, вне поля его зрения. Классический вариант психоаналитической работы вообще неплохо подходит для людей, не стремящихся к сближению дистанции в общении.
В 1873 году, перескочив через класс, Фрейд заканчивает гимназию с отличием. Ну а дальше был университет. Филологический факультет Фрейду не грозил (евреям можно было учиться только на медицинском или юридическом факультетах). Его устремления к военной и политической карьере были еще в большей степени фантастичны. Поэтому поступил куда поступил.
Больше всего в тот период он презирал «посредственности» - тех, кто вместе с толпой просто плывет по течению и проживает заурядную жизнь, не оставив после себя никакой памяти. И больше всего страшился, что сам окажется «посредственностью» и проживет так невзрачно.