феномен праздничной драки
А. К. Секацкий
Фигура гармониста и проблема культурной монады
В интересной статье А. К. Секацкого, полной неожиданных сравнений и увлекательных экскурсов в "метафизический смысл деревенской драки", представлены оригинальные авторские подходы к поиску той диалектики "созидания и растраты", которая веками сохраняла и воспроизводила сущностные черты народной культуры. Частное проявление деревенского образа жизни - периодические деревенские драки, память о которых, говоря словами автора, "сохранилась практически у всех старших жителей белозерских деревень", стали поводом для общих размышлений о монаде русской действительности.
Публикуемая статья не в полной мере соответствует названию. Фигура гармониста эпизодична, поэтому выводы автора о его функции в драках недостаточно убедительны и доказательны из-за малого количества материала, записанного от информаторов. Статья по сути посвящена драке как феномену проявления в мирной жизни "борцовского поведения" мужского населения деревни в начале XX века.
Редакция, уважая право каждого автора на свою позицию, отмечает, что в российской этнологии давно сложился устойчивый интерес к традиционным народным состязаниям (например, "кулачным" и "палочным" боям). Достаточно напомнить о работах Д. К. Зеленина, Н. И. Костомарова, А, А. Лебедева, М. Г. Рабиновича, Б. В. Горбунова, Г. И. Фомина, Т. А. Бернштам и др. Изучены ритуалы боев, их правила, пути примирения и т. п. Они действительно играли компенсаторную функцию, имели свой сакральный смысл, способствовали подготовке молодежи к приобретению необходимого опыта риска, выдержки, мужества, ответственности за репутацию своей деревни, своей возрастной группы. Но это были не обиходные драки, а "примерные бои", "игрища". Убийство участников рассматривалось как трагическое исключение, пьянство - тоже. Традиция таких "молодецких забав" древняя, намного древнее "фигуры гармониста" и самой гармони тоже.
Скорее всего, уважаемый автор зафиксировал традицию на этапе ее "последнего издыхания" по воспоминаниям информаторов, которые можно отнести к 10-20-м годам XX века, когда она, подобно надутому, но незавязанному воздушному шарику (используем образное выражение самого автора), совершала еще беспорядочные рывки перед тем, как навсегда затихнуть.
Данная статья представляет собой краткую сводку наблюдений и размышлений во время фольклорной экспедиции в июле 1995 года в деревнях Кобылино, Анашкино и Устье Белозерского района Вологодской области. Цель ее - послужить введением к более доскональному исследованию предмета.
Всем известно, что гармонист - первый парень на деревне. Если попытаться визуализировать это расхожее представление, возникает примерно такая картинка: удалой весельчак (желательно кудрявый) наяривает на гармошке, распространяя вокруг себя веселье и задор; парни пляшут, девки поют, а старики с умилением вспоминают молодость.
Мое представление, во всяком случае, было именно таким, пока я не столкнулся с реальностью (разумеется, уже утраченной) совершенно другого рода, с сюжетом, уводящим далеко в сторону от идиллической гулянки, куда-то к самим основам целостного бытия деревенской жизни, к проблеме самодостаточного культурного единства (1).
Расспрашивая стариков и старух села Кобылина и окрестных деревень, я обратил внимание на тему, которая всплывает сама по себе как некая свободная ассоциация с былым. Речь идет о периодических драках, если не сказать побоищах, между соседними деревнями: "Ну кобылинские, как известно, враждовали с Устьем и с Рожаевым [деревни Белозерского района]. В каждой деревне был свой праздник, и вот на праздник-то этот собирались парни с других деревень. И тогда-то драки бывали между парнями, и каждая, почитай, драка убийством заканчивалась. Так вот было". (Александр Авксентьевич Лысанов, 1919 г. р., село Кобылино.)
Память о драках, сопровождавшихся необыкновенной жестокостью, сохранилась практически у всех старших жителей белозерских деревень.
"Дрались все. А у нас ведь раньше как было - гулянье, так убийство, как гулянье, так убийство. Вот, где вы речку переезжаете, там [деревня] Мурта была - так сколько на этой Мурте людей погибало!" (В. И. Семенов, 1929 г. р., д. Ануфриево.) Гулянье, веселье переходило в драку естественным образом, как бы само собой. Драка была просто неотъемлемой частью праздника, по существу - его синонимом. Возникает вопрос: а как же гармонист, этот весельчак и балагур? Он-то что со своей гармошкой? Такой вопрос я задал М. В. Тарасовой, 1928 г. р., жительнице села Кобылина, и получил неожиданный ответ, подтвержденный впоследствии и другими собеседниками: "Гармонист-то всегда впереди, он и тут при деле. Если вот драка зачинается, он начинает играть как бы "задиристую" - что аж дрожь берет. Начинает такую игру, звереют люди от которой... Самой, что ли, хочется драться. Не мелодичную какую играет, а начинает дергать, вот дергать, чтоб еще злее дрались. Ведь как для пляски своя музыка нужна, так, значит, и для драки... Гармонист эту-то особу музыку и играет, ярит людей". (М. В. Тарасова.) Таким образом, и в драке у гармониста было свое место, которое, пожалуй, можно назвать решающим. Попытаемся разобраться, что это за место и в чем мог заключаться смысл праздничных сражений, регулярно происходивших в деревнях русского Севера на протяжении столетий.
Обобщенная картина типичной драки выглядит примерно так. Кобылинские парни собираются в Рожаево на праздник (свой престольный праздник был в каждой деревне и чаще всего не один). Пива выпито вдоволь: белозерские деревни издавна славились традициями пивоварения, существовало несколько устойчивых сортов, в том числе элитное пиво "кумушка". Парни в приподнятом настроении, они готовы повеселиться, позаигрывать с девками - словом, других посмотреть и себя показать. Но на всякий случай берут с собой оружие - цепи с гайками и так называемые "трости" - обрезки толстой проволоки с оплетенной рукояткой. Впрочем, возможность применения оружия не обсуждается, не строится и предварительных планов; разговор идет в основном о предвкушении веселья, о девках, о выпивке. Проявления тревожности и вообще какой-либо степени озабоченности будущим пресекаются насмешкой.
Вот веселая компания во главе с гармонистом подходит к соседней деревне. Как правило, в село входят не сразу; сначала идут вдоль околицы. Парни поют частушки, девки откликаются. Наконец, пройдя по периметру, гости входят в деревню, где праздник тоже в разгаре, и местные парни, выпив не меньшее количество пива, собрались в свою группу. Компании сближаются, между ними начинается "обмен любезностями" - подначивание, поддразнивание. Тем более, что для жителей каждой деревни есть свое коллективное прозвище, кажущееся особенно обидным (удаву Каа, например, было особенно обидно, когда его называли "земляным червяком"). В какой-то момент - и этот момент можно назвать "точкой перегиба" - происходит решающий поворот калейдоскопа: либо встреча развернется в "веселье", либо - кровавая драка со всеми вытекающими из нее последствиями. Судя по единодушному мнению опрошенных, первый вариант был достаточно редким.
Драка буквально "вспыхивает". Если воспользоваться аналогией из химии, можно сказать, что сначала идет накопление критической массы, достаточно медленное по сравнению с последующей фазой, а затем срабатывает цепная реакция, происходит вспышка, взрыв. В ход идет как заранее принесенное оружие, так и все, что попадается под руку: поленья, камни, оглобли. В этом пункте описания однообразны и разночтений практически нет. Приведу лишь фрагмент беседы с уже упоминавшимся В. И. Семеновым:
- А правила какие-нибудь были на этих драках?
- ... Вот у нас был Павел Павлыч, так он жердиной по двое сшибал. Жердина с метра три.
- И что это было: кулачный бой или на борьбу похоже?
- Нет. Это артель на артель наскакивали, и кто чем, кто колотушками, кто железным тросом. (Записано Н. Славгородской, М. Степиной 17 июля 1994, д. Ануфриево.)
В результате реакции возникает краткосрочное тело драки, где даже не всегда строго выдерживается разделение на своих и чужих. Тем не менее, его нельзя назвать "телом без органов" в смысле Делеза и Гваттари: оно структурировано, по крайней мере, в одном отношении - четко выделяется позиция гармониста. Из воспоминаний очевидцев выясняется, что если в период подначивания и задирания (то есть пока идет накопление критической массы) гармонисту достается больше всех, - вероятно, по причине особой эффективности подобных провокаций, - то в ходе самой драки гармониста не трогают. Его место характеризуется особой топикой: будучи внутри, как бы в самом эпицентре побоища, он в то же время и вне, за пределами досягаемости палок, кулаков и ножей.
Гармонист играет особую, прерывистую музыку, "мелодию ярости и гнева", и нельзя отделаться от ощущения, что гармошка в его руках представляет собой оружие опаснее трехметровой жердины Павла Павловича. Гармонь превращается не просто в оружие, а, если можно так выразиться, в оружие массового поражения, в низкочастотный битвоусилитель, подзаряжающий ярость дерущихся, оно именно "ярит" людей, по точной характеристике М. В. Тарасовой. Гармонист служит как бы источником специфического одухотворения, он производит нечто противоположное аристотелевскому "катарсису" (то есть "очищению", "избавлению"), производит "инфлюэнс" - "подзарядку", актуализацию потенциальной энергии. Через топос гармониста в тело драки нисходит Дух Воинственности, которым это тело движимо, подобно тому, как всякое воплощение (плоть) движимо определенным духовным началом (2). Теперь драка может идти вплоть до полного истощения сторон (выработки расходных материалов, реагентов цепной реакции), но, как правило, останавливается раньше, причем единственно возможным в этом случае образом - оповещением об убийстве кого-либо.
Эмпирическая бессмыслица и метафизический смысл драки
Кажется, есть все основания для весьма печального вывода: накопленная энергия (например, "удаль молодецкая") бессмысленно расточается, вместо созидания вызывая лишь духовное опустошение, приводя к многочисленным увечьям и к смерти. Но не будем спешить с очередной пессимистической вариацией на тему "Эх, Россия-матушка..." Есть ряд фактов и соображений, которые должны удержать нас от преждевременных выводов.
Во-первых, ни один из тех, кто вспоминал о подобных драках, не высказывал однозначного осуждения - тем более не могло быть и речи о чьей-либо персональной ответственности за смерть. По этому параметру сражение деревень ничем не отличается от войны государств. Виновато Рожаево - ему и отмщение, но и Рожаево виновато только в задирании на драку, а не в убийстве - в убийстве же "виновата" сама драка. "Так и сгинул в драке, все под Богом ходим", - говорит бабушка Лялина о своем старшем брате (3).
Во-вторых, от поспешных выводов удерживают исторические аналогии, пусть даже, на первый взгляд, достаточно отдаленные. У многих народов, и прежде всего у народов, славившихся своей стойкостью и воинским мужеством, издревле существовали традиции, которые при поверхностном рассмотрении могут показаться просто членовредительством социального тела. Часть воинов (обычно особые подразделения "воинов ярости") как бы "тренировались на своих". И если илотов, на которых периодически "охотились" спартанские юноши, можно еще отнести к "чужим", то практика немотивированной ярости мергенов (у древних тюрков), берсерков (у скандинавов) и др. была напрямую направлена против подвернувшихся под руку собственных соплеменников.
Дело в том, что частые войны требовали культивирования неистовства, и крайне важной становилась проблема хранения неистовства в промежутках между войнами. Принцип "готовь сани летом, а телегу зимой" применим и в отношении к кондициям воинского духа. Фактически наносимые увечья и даже гибель небольшого числа "своих" можно рассматривать как вынужденную жертву, "подкормку" для поддержания мужества. Сохраненный таким образом Дух Воинственности помогал избежать гораздо больших бед - в случае войн и попыток порабощения ярость применялась по прямому назначению; но для этого она уже должна быть готовой, как телега зимой. По существу праздничные деревенские драки, будучи устойчивым и неотъемлемым элементом культурной традиции, попадают в тот же ряд, что и рыцарские турниры в средневековой Европе, и сменившие их дворянские дуэли. Только при поверхностном взгляде может показаться, что элита ослабляла себя "расточительным самоистреблением". На самом деле таким образом поддерживалась готовность к отпору и риску, и считать "легкие профилактические ранения" социального тела только деструктивным началом нет никаких оснований. Социум, как реальность исключительно высокого ранга, не поддается "упрощенному гуманистическому объяснению", при котором драки, жертвы, энергетика обмана выглядят некими эксцессами, досадными помехами, своего рода проявлениями "остаточной дурости"; на самом деле они являются альтернативным источником одухотворения, анимации социального тела, и без этого источника монада первично-человеческого не может устоять, она неизбежно переходит к инерции угасания.
Диалектика созидания и растраты отнюдь не так проста, как может показаться. Кем был Змей Горыныч, этот сказочный персонаж, похищавший раз в год самую красивую девушку? Прежде всего врагом, источником напасти и горя. Но не только. В сложном симбиозе одухотворяющих начал Змей Горыныч образует отрицательный полюс богатырского начала, "недостачу в качестве причины" (4). Змей Горыныч может полагать, что послан в этот мир для съедения принцессы, не подозревая о трансцендентном смысле своего существования: пробудить героя, добра молодца, который и снесет ему все три головы.
Деревенская драка представляла собой нечто подобное. Ее участники и невольные свидетели вовсе не обязаны были прозревать трансцендентальный смысл этой напасти. Тем более любопытно, что смутное ощущение такого смысла им присуще. В рассказах деревенских старожилов о драках, в целом довольно эпических по своему тону, встречаются упоминания как о казусах о матерях, пытавшихся выручить своих сыновей из побоища, о девушках, решившихся "спасти сердечного друга": "А то вот в Рожаеве дело было, дак там мать ведро сыну на голову одела и уволокла его в дом из драки-то". (Валентин Качалов, староста села Кобылина.) Здесь проглядывает восхищение материнской изобретательностью, но в целом неучастие в драке для парней считалось позорным. Девушка могла, конечно, потерять парня, забитого в драке, но она могла "потерять" его и из-за резкого понижения социального статуса в случае уклонения от "настоящего мужского дела".
Неприкосновенность гармониста, обладателя самого грозного оружия и объективного катализатора драки, тоже указывала на уважение к смыслу, превосходящему частное разумение.
Случаи, когда доставалось и гармонисту, бывали, но это, как видно из рассказов, особые случаи: "Известное дело, гармонист он тоже живой человек, когда друга-то его бьют, так и он, бывало, не устоит, может и гармошкой прямо по голове кого. Тут уж и его бьют тогда". (Авдотья Кирилловна Чаева, д. Устье Артюшинского с/с.) То есть неприкосновенность гармониста носила не эмпирический, а метафизический характер. В случае использования "оружия массового поражения" как обыкновенной дубины он утрачивал свой иммунитет.
Итак, гармонист оказывается катализатором цепной реакции разрушения, но сама реакция является неким производственным процессом, регулярно возобновляемым и напоминающим своей цикличностью природный ритм; пульсация культуры зависит от него так же, как и от других природных ритмов. В драке выбиваются зубы, ломаются кости, происходит и другая видимая деструкция, но под ней идет невидимая работа созидания - воспроизводится самодостаточность условий человеческого бытия, совершается синтез монады.
Географические, социальные и культурные границы монады расплывчаты. Речь может идти об отдельной деревне, связанной так или иначе со всем миром, но существующей как автономная единица благодаря внутренней самодостаточности. Автономность включает в себя и минимальное культурное самообеспечение - в принципе деревни русского Севера являлись полноправными единицами хранения социокода. Богатый фольклор, разнообразие деятельности (в большинстве белозерских деревень были высоко развиты ремесла) позволяли осуществить распечатку человеческого без заимствований со стороны.
Это значит, что матрица должна непрерывно воссоздаваться, воспроизводить исходную полярность высокого и низкого, священного и профанного, "сырого и вареного", говоря словами К. Леви-Стросса. Отсюда разноплановые, но равнонеобходимые роли "добра молодца" и Змея Горыныча, убогого пастуха и зимогора и, конечно же, гармониста, совмещавшего в себе целый ряд важнейших функций. Впрочем, эти столь различные, на первый взгляд, функции "первого парня на деревне", дирижера и веселья, и побоища, при ближайшем рассмотрении оказываются производными единого начала: в обоих случаях гармонист выступает как ретранслятор воодушевления, как проводник и посредник между источником одухотворения и жаждущей одухотворения плотью (например, социальной плотью, телесностью монады). Счастливчик Алладин имеет дело с духом лампы, монах, совершающий аскезу, - со святым духом (Spiritus Sankti), а гармонист - сразу со многими, но что особенно важно, - с самым "капризным", неудержимым и не оседающим ни в каких объективациях - Spiritus Militaris, с Духом Воинственности (5).
Значение Духа Воинственности для синтеза монады, самодостаточной единицы хранения и воспроизводства человеческого еще предстоит проследить во всех деталях, пока же можно подытожить главные следствия и производные регулярных праздничных драк:
1. Синтезируется реальное единство субъекта - солидарность всех парней деревни. Когда фраза "Мы из Рожаево" подкреплена кровью, болью и преодоленным страхом, она перестает быть просто фразой и становится магической формулой на уровне ощущения "мы с тобой одной крови, ты и я". Деревня обретает статус самостоятельной единицы, способной вливаться в другие единства, не теряя обособления. Тем самым возникает новое пространство взаимоотношений, в котором человеческое находит себе дополнительную опору, расцвечивается новыми красками.
2. Инвольтация ярости и мужества в коллективное тело драки, производимая гармонистом, представляет собой акт мощной энергетической подзарядки. Преодоленный минимализм повседневности открывает приобщенной душе более высокий горизонт, неразличимый в профанном времени будней, - горизонт, за которым расположено богатырское начало. Вышедший сюда обретает удаль молодецкую или хотя бы получает представление о возможной высоте человеческих горизонтов.
3. Даже кратковременный опыт бесстрашия, тем более повторяемый с известной регулярностью, предотвращает покорное подчинение обстоятельствам; разрушается то, что Аристотель называл "рабским состоянием". Конечно, разовые инъекции Духа Воинственности еще не создают стойкую привычку к свободе, но они прекращают инерцию самоуничижения и страха. Любопытно, что вологодские деревни почти не знали ухода в казаки; отчасти это можно объяснить "внутренним казачеством" - кратковременным, но регулярным элементом монады.
4. Каждый из участников драки получает навык риска, который впоследствии легко конвертируется в какое-нибудь рискованное предприятие, требующее инициативы, не выводимой из повседневности.
Не случайно, что в течение столетий местные деревни активно занимались различными промыслами. В Кобылино, например, многие промышляли извозом. Предки Валентина Качанова торговали рыбой в Москве, перевозили товар от Архангельска до Вологды. Жители деревень Звоз и Иванов Бор (Кирилловский район) подряжались шкиперами (свидетельство Б. В. Маркова). Практически все имели лодки, некоторые семьи - по 2-3, многие умели их делать, изготовляли по заказу монастыря - например, отец А. А. Лысанова.
Участники экспедиции отметили еще одну характерную особенность, напрямую связанную с пульсирующей энергетикой жизнеспособной монады. Среди старшего поколения жителей обследованных нами деревень число исконных уроженцев, проживавших всю жизнь в одной деревне, не превышает 30 процентов. Рассказы то и дело сопровождаются упоминаниями: "Жили мы тогда в Чалексах... [или в Якимове, или еще где], а потом уже сюда переехали". Причем речь идет не о брачных предпочтениях, традиционно ориентированных на другую деревню, а о переездах семьями: переезжая, разбирали дом по бревнышку, перевозили его на новое место и снова складывали. Дело это было обычным: в деревне Устье, например, каждый четвертый дом сложен из пронумерованных бревен. Причина переезда могла оказаться вынужденной (так, деревня Чалекса была затоплена), но порой переезд вместе с домом осуществлялся просто в поисках лучшей доли. В структуре мировосприятия крестьян Белозерского края явственно отмечается "легкость на подъем" - чувство, несомненно родственное готовности к риску и связанное с ним общим источником одухотворения: есть веские основания говорить, что мы имеем дело с сублимацией Духа Воинственности - состояния высокой духовной мобилизации во многом является результатом периодического инфлюэнса (подзарядки) социального тела в реакторе праздничной драки.
Остановка реактора и прекращение "вдохновления". Распад монады
Знакомство даже с разрозненными остатками некогда жизнеспособной социально-культурной единицы, воспроизводившей себя в течение столетий, заставляет пересмотреть не только образ гармониста как кудрявого весельчака, но и понимание культуры как линейного созидательного процесса, приумножающего символический ряд проявлений духа. Для русской философской традиции начала века, исполнявшей экзистенциальный заказ православия, характерна трактовка культуры как "умного делания", тихого кропотливого созидания, противостоящего разрушениям и соблазнам (П. Флоренский, С. Булгаков, С. Франк). Нет сомнений, что такая позиция продиктована самыми благими намерениями, но ее недостаток состоит в своеобразном страхе перед глубинной аналитикой сущего. Желаемое выдается за действительное, и мы имеем дело скорее с заклинаниями, чем с попыткой беспристрастного понимания, подобающего философу. В данном случае вполне справедлив упрек Ницше, высказанный им в работе "По ту сторону добра и зла": "Никто не станет так легко считать какое-нибудь учение за истинное только потому, что оно делает счастливым или добродетельным, - исключая разве милых "идеалистов"... Нечто может быть вполне истинным, хотя бы оно было в высшей степени вредным и опасным: быть может даже одно из основных свойств существования заключается в том, что полное его познание влечет за собой гибель, так что сила ума измеряется, пожалуй, той дозой истины, которую он может еще вынести, говоря точнее, тем, насколько истина должна быть для него разжижена, занавешена и подслащена" (6).
Любопытно, что в русском языке слова "дух" и "духовность" уже содержат в себе оценочный аспект, притом однозначно положительный, чего совершенно нет в немецком термине "der Geist", да и в других европейских языках. Если не довольствоваться "разжиженностью" истины, следует признать множественность одухотворяющих начал. Духовность включает в себя разные степени активизации материи - в первую очередь социальной материи (тела социума), и устойчивый социальный субъект возможен лишь как преобразователь различных типов одухотворения; есть принципиальная разница между одержимостью каким-нибудь одним духом (Духом Наживы, Воинственности или хотя бы даже Логосом, Spiritus Sancti) и способностью удержать взаимопротиворечивую энергетику в единстве монады.
Быт и культура русской деревни проявляются через силу средоточия, через баланс сдерживания, взаимоподпитки и взаимоограничения одухотворяющих (активирующих) начал. Поэтому культура как ипостась самодостаточной монады резко отличается от культуры, полностью "одержимой логосом", т. е. от современной авторской культуры с ее манией перепроизводства символических рядов. Та Вселенная самовозрастающих текстов, в которой мы живем, есть территория, где свирепствует диктатура семиозиса. Это вовсе не прогрессия "умного делания", а скорее катастрофа исходной монады, ускоренное выгорание расходного материала после того, как баланс сдерживания нарушен. Как бутончик, срезанный и поставленный в вазу, распускается перед смертью, так и современная культура в предсмертной скороговорке спешит пробежать и выговорить весь потенциал заложенных смыслов.
Странная вещь, - признавая экологию природных сообществ "хитрой и тонкой штукой", ангажированная философия (и культурология) с редким самомнением берется судить о своеобразном культурном рационе личности и социума. Существует история о том, как два десятилетия назад на большом участке канадской тундры уничтожили комаров. Казалось бы, что, кроме пользы, может произойти от уничтожения этих кровососов? Произошло же следующее. Миграция оленей с пастбища на пастбище, происходившая ранее прежде всего под влиянием беспокоящего гнуса, резко замедлилась. Олени стали кочевать только после полного вытаптывания и "выедания" пастбища. Естественное восстановление травяного покрова нарушилось, и уже через несколько лет кормовая база северного оленя оказалась под угрозой полного уничтожения. Пришлось предпринимать срочные меры для восстановления прежней численности кровососов.
А ведь экология культуры не в пример более сложна, при том, что большая часть изменений имеет необратимый характер. Последствия нарушения метафизической неприкосновенности гармониста, инициирующего ярость и праздничность драки, далеко не безобидны: тем более, что роль Духа Воинственности в поддержании единства монады представляется решающей. Мы имеем дело с противоположностью видимости и сущности: культура, перешедшая в стадию цивилизации, выглядит (кажется) непрерывным приумножением объективации, в первую очередь текстов, по сути же она есть растрата духовного запаса, потенциальной и кинетической энергии человеческого деяния. Напротив, тяга, стягивавшая парней на праздники и на драки, была прямым проявлением силы средоточия, разрушительной на поверхности, но созидательной и собирающей в своих глубинах.
Только поддержание монады во всех ее параметрах гарантирует воспроизводство минимальной полноты человеческого. Игрались свадьбы, рождались дети, строились и переносились дома, сказывались сказки, пелись песни, дрались драки - все члены этого перечисления можно соединить союзом "потому что" - как в прямом, так и в обратном порядке. Речь идет о перекрестном одухотворении, созидающем и длящем монаду монад. Выпадение любого из звеньев экзистенциальной цепочки создает роковую прореху, нарушающую взаимосублимацию источников одухотворения. Это вовсе не значит, что с "отменой" драк сразу же рухнут крыши или перестанут играться свадьбы. Поначалу ничего такого не произойдет. Более того, отток одного из составляющих интегральной одухотворенности вызывает смещение средоточия и, как следствие, вспышку близлежащей монады. Скажем, изъятие Духа Воинственности индуцирует смягчение нравов, рост материального достатка, нарастание объективации "Духа Наживы" (или "Духа Капитализма" по Максу Веберу). Но обольщаться не следует: вспышка носит кратковременный характер, ибо природа ее катастрофична: в масштабах реального исторического времени яркость вспышки есть рассыпающийся фейерверк. Процесс можно сравнить с надутым, но незавязанным воздушным шариком: если, расслабив пальцы, выпустить шарик из рук, он взлетит к потолку, совершит несколько беспорядочных рывков ("на последнем издыхании") и навсегда затихнет...
Если говорить о деревнях Белозерья, вывод напрашивается сам собой: с прекращением праздничных драк остановился "реактор высокого синтеза" и возникший дефицит удали оказался невосполнимым. Все жители села Кобылина и окрестных деревень утверждают, что "на их памяти драки были уже не те". Гармонист А. А. Андреев из деревни Устье помнит множество распевов, но наигрыш под драку не помнит ("мне-то уже и не доводилось, не любил я этого дела"). Когда Валентин Качанов говорит, что "ныне прежних драк-то нету", и характеризует современные драки как "бессмысленные", он ухватывает самую суть дела. По сравнению с теми престольно-праздничными драками нынешние несравненно менее жестоки и кровавы, но, конечно же, совершенно бессмысленны. Драка тоже, как и вся монада в целом, распалась на разрозненные фрагменты. Она больше ничего не синтезирует, хотя, впрочем, ничего существенного и не расстраивает (в метафизическом, а не в эмпирическом смысле), ибо резервов практически не осталось - разве что прозвучит какой-нибудь "бобок", невразумительный и слепой всплеск инерции распада.
Дух Воинственности выветрился первым, оставив прежних носителей в обреченности на тихое угасание. Лишившись самостоятельных одухотворяющих начал, деревни перестали быть монадами русской действительности, они превратились в духовные и материальные колонии городской цивилизации, в отстойники отложенной смерти.
Выражаю признательность филологам Надежде Григорьевой, Елене Дудко, Розалии Морганти (Франция) за содействие в сборе материалов и Елене Мигуновой за помощь в подготовке текста.
1. Минимальное социально-культурное единство, находящееся в состоянии активного неравновесия и способное поддерживать себя в таком состоянии будем называть монадой. Данное определение исходит из понимания монады Лейбницем. См.: Лейбниц Г. В. Монадология // Лейбниц Г. В. Сочинения. Т. 1. М., 1983.
2 См. об этом подробнее: Секацкий А. К. О духе воинственности // Митин журнал. 1995. № 52.
3 Кстати, для традиции драк в Белозерье характерно, что откладывались не только месть, но даже и сознание необходимости отомстить - откладывались вплоть до следующего престольного праздника, до нового рокового поворота калейдоскопа.
4 На этот вид причинения обратил внимание еще Аристотель в своей "Метафизике", а на роль недостачи в инициировании сказочной нарративности указал В. Я. Пропп (см.: Морфология сказки. М., 1969).
5 В тех краях, где гармошка не получила такого распространения, ее может заменять другой инструмент. Например, в Псковской области это гусли. Под гусли исполнялись лирические песни, частушки и др. а также и особые мелодии ярости - "скобари", подогревавшие драку и доводившие ее до нужного масштаба (сообщение О. Николаева).
6. Ницше Ф. Сочинения. Т. 2. М., 1990. С. 271.
В конце XIX века в селе Чаромское произошла драка, в которой участвовало 360 деревенских жителей. Реконструкция побоища.
В последнее время на телевидении и в печати нередко возникают дискуссии на тему: может ли история быть объективной и непредвзятой. Чаще всего в ходе рассуждений даётся отрицательный ответ. Любой историк, а уж тем более обычный человек, рассказывая об историческом действии, неизменно привносит своё видение и понимание. Действительно, как назвать события октября 1917 года: Великая Октябрьская социалистическая революция или вооружённый захват власти? На кого делали ставку революционеры: на угнетённые массы народа или на пьяниц и лодырей, не желавших трудиться? Таких вопросов и двояких ответов можно привести много. В нашу редакцию попал интересный исторический документ - тонкая тетрадка, в которой описывается деревенская драка в начале XIX века. Написан этот очерк уже после революции. У автора, Н.И. Никуличева, своё видение исторического процесса. В предисловии он поясняет тему очерка: «как имущие классы и церковные богослужители боялись всякого прогрессивного мышления в массах народа и старались убрать всякого, кто стоял на их пути». Далее автор поясняет, что имущие классы того времени были заинтересованы держать «в постоянной узде, в повиновении и терпении простой неграмотный народ», а для достижения этой цели использовали обман, подкуп, спаивание алкоголем, убийства, натравливание одних на других и т.д.
Итак, ближе к делу. Автор очерка – ныне покойный Н.И. Никуличев, коммунист, бывший председатель колхоза, человек своего времени с присущими ему взглядами.
Мы посчитали необходимым, во-первых, изменить имена всех действующих лиц; во-вторых, смягчить оценки действий, даваемые автором, а иногда убрать их вовсе.
Прелюдия действия в интерпретации Н.И. Никуличева такова. Конец XIX века. Бывшая Чаромская волость Череповецкого уезда. Невдалеке друг от друга располагаются три деревни Тарасово, Чаромское и Алексеево (в настоящее время слившиеся в один населённый пункт Чаромское). Среди крестьянства, недовольного действиями властей, происходит брожение. Сожжены несколько домов состоятельных деревенских жителей. Вожаком народных масс и пропагандистом «прогрессивных идей» является Иван Соколов из деревни Алексеево. Итак…
Справить день рождения купца Андрея Николаевича Тарасова в его особняке собралась вся чаромская знать: купцы Баничев, Лихачев, Козлов, урядник Мохов, владелец кабака Демидов, волостной старшина Пётр Тарасов, губернский гласный Глеб Измайлов и прочие важные лица местного масштаба. Прежде чем сесть за праздничный стол и поздравить хозяина, достопочтенная компания решила обсудить более важный политический вопрос, который в последнее время стал тревожить общество. Хозяин дома А.Н. Тарасов произнёс следующую речь:
- Да, господа, как же нам не беспокоиться, когда в Чаромской округе ночами полыхают красными зорями дома состоятельных жителей, гумна с собранным урожаем, питейные заведения. В среде крестьянской голытьбы пошло брожение против существующего порядка, неповиновение в уплате налогов. Богохульство и святотатство стало подрывать церковные устои и святую веру в Бога, и если не принять срочных мер, вообще неизвестно, чем всё это кончится.
Присутствующие были возмущены, и всякий высказывал свое мнение о ликвидации беспорядков, которые грозили их престижу и существованию. Сошлись на том, что вожаком и подстрекателем всех неблагочестивых и крамольных дел является Иван Соколов из деревни Алексеево, и если его «убрать», значит, обезглавить начатое движение и затушить народный ажиотаж.
- Господа! - возразил урядник Мохов. - Мало убрать одного, надо разобщить и поссорить их всех между собой, чтобы отвлечь от крамольных мыслей. У нас такая сила и поддержка! Неужели мы не можем без помощи извне ликвидировать эти неприятности и не доводить происходящее до сведения губернатора?!
Воскресный день был на диво тёплый и солнечный. Едва окончился перезвон колоколов, оповещающий об окончании богослужения в Чаромской церкви, как мужики в деревне Тарасово стали собираться возле трактира Андрея Николаевича Тарасова. Их пригласили сюда для решения общественного дела - продажи земельного участка из принадлежащих сельскому обществу земель под строительство дома и усадьбы Льву Николаевичу Тарасову. «Уполномоченные», зазывая на сход, обещали хорошую плату и бесплатное угощение со стороны хозяев.
Местный «актив» был уже навеселе, под хмельком. Особо выделялся любитель драк Николай Толматов. Он, выставляя широкую богатырскую грудь, весело улыбался и уверял односельчан в простоте и доброте местных купчиков Тарасовых и Лихачевых:
- Нам нужно гордиться, что мы имеем в своей деревне таких умных и простых людей, как наши благодетели. Они нам в долг всегда отпустят, выпить дадут и совет, как жить.
Ему поддакивали другие мужики, находившиеся от них в полной экономической зависимости.
Простой мужик не разбирался в политических намерениях местных богатеев и чарку водки принимал из рук господ, как благодетель.
Вот открывается дверь трактира, и на высоком крыльце появляется плотная фигура его хозяина. А.Н. Тарасов пригласил односельчан зайти в трактир. Торг о продаже участка под строительство тянулся недолго, так как не это было главным в замыслах организаторов. Денег сельскому обществу выдали в три раза больше, чем испрашивали. Получив их, мужики, чтобы создать хорошее настроение, решили выпить. Хозяин был щедр на водку и на комплименты, предложив односельчанам бесплатное угощение. Вскоре мужики были навеселе.
В это самое время такая же попойка проводилась в селе Чаромском прямо на лоне природы. Купец Алексей Константинович Баничев угощал односельчан за продажу земельного участка под сад и складские торговые помещения. Так же, как и в Тарасове, мужиками произносились хвалебные реляции в адрес «благодетеля». Подвыпившие братья Синичевы - Иван и Яков, Иван Смирнов, братья Кузнецовы, подговоренные хозяевами, кривлялись и искали повода с кем-нибудь подраться. Изрядно набравшись, выплеснуть свои эмоции они направились в кабачок Демидова, где часто бывали и задирались с чужаками.
В кабаке, ничего не подозревая, сидели и выпивали приглашенные хозяином заведения мужики из деревни Алексеево. Владелец кабака Демидов называл их «единомышленниками» и для «своих товарищей» вина не жалел и денег не спрашивал, приговаривая: «Свои люди, сочтёмся». Алексеевские мужики Иван Соколов, Дмитрий Ачинов, Степан Виноградов и Павел Корытов принимали угощение и льстивые речи кабатчика.
Только что были наполнены стаканы, как в кабачок ввалились пьяные братья Синичевы, Иван Смирнов другие изрядно поддавшие и желающие помахать кулаками чаромские мужики. Они, как хозяева села, подошли к столу и стали самовольно наполнять себе стаканы водкой. В завязавшейся драке сильнее оказались алексеевцы, и непрошенные гости были выброшены из кабака. Здесь и произошла желанная для организаторов завязка.
Немедленно в Тарасово был послан гонец за помощью, где организаторы уже ждали «сигнала о бедствии», и пьяная орда из трактира Тарасова покатилась разбушевавшейся волной в Чаромское. На пути следования толпы трещали огороды, ломались жерди и колья. За мужиками бежали молодые парни, бабы и даже дети. У некоторых в руках появились топоры, вилы, железные лопаты, а юркие ребятишки собирали по дороге камни.
В Чаромском тоже была объявлена тревога и «всеобщая мобилизация», а поскольку расстояние между тремя населёнными пунктами было незначительным, то буквально за несколько минут Чаромское напоминало военный лагерь времен Емельяна Пугачёва.
Наступление пошло на кабак, и четверым мужикам из Алексеева пришлось отступать с короткими «боями» домой. Окровавленные, в изодранной одежде они появились в своей деревне, преследуемые разъяренной пьяной толпой.
Поскольку день был воскресный, и люди по традиции кучками сидели среди деревни, помощь односельчанами была оказана немедленно. «Иноземцев» остановили у входного отвода в деревню и даже отогнали до торговых рядов, находившихся между Чаромским и Алексеевым. Затишье было недолгим. Подмога из Чаромского подошла быстро, и алексеевцам снова пришлось отступить.
Пока шли первые стычки, в Алексееве поднялась вся деревня - от мала до велика, и силы в полторы сотни человек двинулись на противника.
Трещали колья, ломались жерди от ударов по человеческим телам, летали брошенные на кидок топоры, камни, поленья дров, кирпичи. Как острили некоторые наблюдатели, бой напоминал Бородино с той лишь разницей, что не было артиллерии и французов. С обеих сторон появились тяжело раненые.
Дрались больше часа. Число раненых росло. Их подбирали женщины и на постельниках (так назывались домотканые полотна изо льна, шитые для подстилки на пол), уносили с «поля боя».
После недолгого затишья враждующие стороны вновь стали сходиться всё ближе и ближе. Вперед выдвинулись самые сильные и смелые. Мужики из Тарасова и Чаромского, выстроенные в форме клина и вооруженные кто чем, двигались на алексеевцев. Впереди шёл самый отважный широкоплечий Николай Толматов. Высоко над головой он держал березовую оглоблю от зимних дровень и надрывно рычал, как зверь: «Бей всех насмерть!» За мужиками двигались стеной женщины и ребятишки, которые ревели и просили их прекратить драться. У алексеевцев вперед вышли богатыри Степан Виноградов и Дмитрий Ачинов. Ни одна из сторон не желала уступать. Толматов шел прямо и решительно. Когда до сближения оставалось не более десяти метров, и Толматов взял на взмах свою оглоблю для удара, Виноградов кинул в него дровяной чурбак диаметром 10 вершков и длиной полсажени. Торец чурбака угодил Толматову в лоб. Удар был настолько силен, что голова оказалась разбита, а мозги вытекли на дорогу.
Разъяренные толпы бросились друг на друга, как звери. В ход было пущено всё, что имелось под руками, и били всех, кто попадал под руку.
Пострадавшие стонали от боли; ревели дети, чьи отцы валялись в лужах крови; в истерике бились жены, прикрывая своим телом мужей. Под впечатлением такой картины враждующие люди как бы очнулись и стали медленно расходиться.
Лишь теперь на месте происшествия появился урядник Мохов, до этого наблюдавший за происходящим из окна своей квартиры. Факты, описанные им в протоколе, были таковы: «В результате обоюдной драки между деревнями Тарасово и селом Чаромским, с одной стороны, и деревней Алексеево, с другой, собрано вещественных доказательств, которые применялись в драке:
1. Дров - 12 печатных сажень.
2. Жердей и кольев – 10 возов.
3. Битого камня и кирпича – ѕ кубической сажени.
4. Железных лопат - 32 штуки.
5. Вил разных - 11 штук.
6. Топоров разной величины - 16 штук.
7. Крюков навозных - 3 штуки.
8. Множество других мелких предметов.
По предварительному дознанию установлено: в драке участвовало с обеих сторон около 360 мужиков, баб и подростков. Обе враждующие стороны были в сильном опьянении, на почве чего и произошла драка.
В результате побоища один крестьянин убит, ранены 74 человека. Взято под стражу три человека: Николай Филатов, Степан Виноградов и Иван Соколов, который из-за большой потери крови из-под ареста отпущен и находится под надзором».
Был суд. Судили Степана Виноградова и Николая Филатова. Приговор обоим: по году арестантских рот.
Иван Соколов к суду не привлекался, так как фактически в драке не участвовал, потому что был тяжело ранен в самом её начале.
Сейчас мы знаем историю нашей страны несколько иначе, чем автор. Сомневаться в том, что такая драка была в действительности, не приходится. Однако вызывает подозрение подробная осведомлённость автора о речах, произносимых на «вечеринке». Вполне вероятно, что драка произошла на бытовой почве, а уж затем, после октябрьского переворота, новая местная власть вспомнила о ней и представила в выгодной для себя интерпретации (кто пишет историю, того и правда). Автор очерка Н.И. Никуличев родился в 1904 году, и, конечно, непосредственным свидетелем этих событий не был и знал их лишь по рассказам.
По выводам Николая Ивановича, несмотря на то, что бунтарь Иван Соколов остался на свободе, этой дракой народ удалось разобщить, и вражда между жителями деревень существовала долгие годы.
И ещё одно соображение по этому поводу. Если принять за истину, что драка была спровоцирована, возникает мысль: как просто, оказывается, направить разъяренную толпу в нужное русло - «напоить и свистнуть». Не то ли самое мы часто видим и нынче.
Исследователь-краевед А.К. Секацкий, изучавший ритуалы деревенской драки, опросил стариков и старух в деревнях Кобылино, Анашкино и Устье Белозерского района Вологодской области. Так, житель деревни Кобылино А.А. Лысанов, 1919 г.р., вспоминал:
- Ну, кобылинские, как известно, враждовали с Устьем и с Рожаевым (деревни Белозерского района). В каждой деревне был свой праздник, и вот на праздник-то этот собирались парни с других деревень. И тогда-то драки бывали между парнями, и каждая, почитай, драка убийством заканчивалась. Так вот было.
- Дрались все. У нас ведь раньше как было – гулянье, так убийство, как гулянье, так убийство, - вторит ему житель Ануфриево В.И. Семёнов (1929 г.р.)
В представленном материале о массовой драке в Чаромском нас может удивить такое мягкое наказание виновных в убийстве. Однако когда А.К. Секацкий расспрашивал жителей белозерских деревень, то выяснил, что в то время не могло быть и речи о чьей-либо персональной ответственности за смерть. Сражение деревень ничем не отличалось от войны государств. Виновато Рожаево – ему и отмщение, но и Рожаево виновато лишь в задирании на драку, а не в убийстве – в убийстве же «виновата» сама драка. «Так и сгинул в драке, все под Богом ходим», - рассказывала краеведу старушка о своем старшем брате.
По рассказам старожилов, обобщённо картина типичной драки выглядела примерно так. Кобылинские парни собираются в Рожаево на праздник (свой престольный праздник был в каждой деревне и чаще всего не один). Пива выпито вдоволь. Парни в приподнятом настроении, они готовы повеселиться, позаигрывать с девками - словом, других посмотреть и себя показать. Но на всякий случай берут с собой оружие - цепи с гайками и так называемые «трости» - обрезки толстой проволоки с оплетенной рукояткой. Впрочем, возможность применения оружия не обсуждается, не строится и предварительных планов; разговор идет, в основном, о веселье, девках, выпивке.
Вот весёлая компания во главе с гармонистом подходит к соседней деревне. Как правило, в село входят не сразу; сначала идут вдоль околицы. Парни поют частушки, девки откликаются. Наконец, пройдя по периметру, гости входят в деревню, где праздник уже в разгаре, и местные парни, выпив не меньшее количество пива, собрались в свою группу. Компании сближаются, между ними начинается «обмен любезностями» - подначивание, поддразнивание. Тем более что для жителей каждой деревни было свое коллективное прозвище, кажущееся особенно обидным. В какой-то момент - и этот момент можно назвать «точкой перегиба» - происходит решающий поворот калейдоскопа: либо встреча развернется в «веселье», либо - кровавая драка со всеми вытекающими из нее последствиями. Не последнюю роль в драке играл гармонист, наигрывавший специальные песни, называвшиеся «мужскими», «хулиганскими», «под драку», «скобаря», «скобаря потешного» и призванные раздразнить соперника и создать боевой настрой в собственной команде.
Драки, действительно, сопровождались необыкновенной жестокостью. В ход шло всё: трёхметровые жердины, колотушки, железные тросы. Нередко драки останавливались лишь после оповещения о чьей-то смерти.
Алексей ДОЛГОВ.