Пост. Модерн
ДИСКЛЕЙМЕР: в данной статье приводятся наши собственные представления о контексте формирования и становления эпохи постмодерна и общесоциальной творческой эволюции. Мы не претендуем на объективность и достоверность представленных здесь тезисов и предположений. Текст сложный и длинный, но мы уверены, вы сможете кайфануть от процесса вдумчивого чтения. В конце самое интересное!
Время чтения — 20 минут.
Автор — COMMNA
Cоавтор, редактор — UNNWN
Приятного аппетита!
Искусство развивается в отрицании. Внутренняя сила искусства сконцентрирована в зарождающемся сомнении к авторитету: отжившего свою эстетическую функцию творческого манифеста или художественного направления, рамок, заключающих творца в ограниченный контекст экспрессивной традиции, социального отношения к предметной и художественной ценности искусства, эстетического воззрения предшественников и иных авторов, которые принимают условные рамки и принципы своего времени и не стремятся их преодолевать.
Искусство развивается в дерзновении: автор, осмелившийся однажды усомниться в творческом процессе и найти себя за пределами своего высказывания, чтобы вступить с ним в открытое противостояние, внезапно может стать свидетелем самозарождения новой жизни, идеи, нового отношения к себе, как к творцу, к зрителям, как к наблюдателям творческого акта, к общественному пространству, как ретранслятору реакций, бессознательно рождающихся также из несогласия, из отрицания. И это не базаровский пессимистический нигилизм, дрожащий на кончике хирургического скальпеля, это общечеловеческий процесс преодоления потребностей и истощения высказываний. Старые принципы внезапно перестают работать, и это нормально: мир меняется, система ценностей перестраивает художественную ориентированность, невозможно дважды войти в одну и ту же воду, но можно наступить на те же грабли, и так, из истощения и цикличности, мы приходим к новым формам коммуникации. В новом мире нужно уметь говорить по-новому, а если ты не согласен с общепринятым языком нового мира или не хочешь на нем говорить, ты вынужден выдумывать свою собственную диалектику.
Однако, как нам кажется, отвергнуть старое целиком и полностью невозможно, как невозможно изобрести нечто совершенно уникальное, доселе не существовавшее, потому что, чтобы что-то построить и разрушить, нужен фундамент прошлого, на который можно поставить клеймо несостоятельности.
Если говорить о русской литературе, именно так поступили футуристы. Они сбросили Пушкина, Достоевского и Толстого с «парохода современности», провозгласив тем самым новое искусство: экспериментальное, свободное, открытое для всех, бьющее пощечины ограниченным и приземленным обывателям, чей вкус продиктован таким же ограниченным, обывательским обществом, смотрящим, как говорил Маяковский, «устрицей из раковин вещей». На самом деле футуристы не ставили своей целью «сбросить», «отменить» Пушкина, а скорее использовали его имя как символ противостояния старому и новому, чтобы подчеркнуть и гиперболизировать свою противительную позицию. В конечном счете, предельное отрицание всего прошлого означало бы на функциональном, базовом уровне отказ от современной русской языковой традиции, которую, кстати, разработал сброшенный с парохода А. С. Пушкин. Конечно, был Крученых с его «Дыр бул щил» и Щерба с «глокой куздрой», однако это не отрицание языка на корню, но лишь попытка его переосмысления, дополнения, эксперимента с формой и пределами его звучания. В конечном счете, футуристы же не пытались выдумать в русский алфавит рудиментарную 34-ю букву, без которой русская письменность спокойно обходится до сих пор…
Отринуть старое, чтобы создать новое, сохранив в основе базовые параметры и принципы и проанализировав причину своего отвержения — это и есть та единственная потребность формирования независимого высказывания, которую стремятся удовлетворить все крупные художники, писатели, архитекторы, философы, музыканты и т.д. Часто это случается непроизвольно — из осознания ограниченности социальных процессов и художественного взгляда — и развивается из непосредственности, смелости, предчувствия.
Впоследствии отрицания идей модерна — идей разума, прогресса, эмансипации личности случается постмодерн — иррациональное, бесчувственное, беспокойное нечто, вакуумная диффузионная информационная среда, в которой смешивается и взаимопроникает все: идеи, социальные процессы, творческие направления, ирония, герменевтика, концепции и формы. Постмодерн чем-то напоминает скрещивание фундаментальных ДНК для выведения новой формы жизни. Так, новые тексты состоят из текстов, уже созданных ранее, понятие — из уже существующих понятий, изображение — из изображений, знак — из других семиотических систем, симулякров. Так художественная идея, некогда лежащая на поверхности высказывания, превращается в подтекст, скрытый в глубине произведений искусства и зашифрованный, как отсылка, «пасхалка», секретный код, разгадав который, зритель быстрее и наиболее вероятно приблизится к катарсису, ведь разгадка чужих интерпретаций есть ни что иное, как самостоятельная радость узнавания и от того — счастье превосходства собственного разума. Постмодерн создает пространство для бесконечных интерпретаций и скрещиваний, которое само по себе при этом является причиной предельного идейного опустошения. Ж. Бодрийяр в своих работах, посвященных постмодерну и обществу потребления, отмечает, что потребление — это всеобщий процесс, распространяющийся на время, пространство, природу, человеческую жизнь, однако, постмодернистское потребление идет еще дальше и заменяет материальную ценность символической стоимостью, престижем и положением, а объектом общественного потребления становится успешная интерпретация и нестандартная точка схождения чужих концепций, которая возвышает автора, сумевшего совместить в себе несколько десятков других, над всеми прочими сторонними наблюдателями.
Французский ученый Ж.-Ф. Лиотар считает, что эпоха постмодерна и переход от материального к информационному производству начался в конце 1950 года, однако предпосылки этого перехода мы встречаем задолго до отмеченной даты. В предвоенном 1940 году Анна Андреевна Ахматова начинает создание своей главной поэмы — «Поэмы без героя», которую закончит в 1962 году. При всей кажущейся сложности и неясности этого текста, Ахматова называет свою поэму предельно простой, подчеркивая: «Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит». Это высказывание представляется интересным в контексте авторского предчувствия предстоящих исторических изменений. Ахматова пишет «Поэму без героя», ощущая приближение Второй мировой войны, которая полностью перевернет отношение человека к потреблению и гуманизму, хотя ее волнений и страхов не понимали многие современники. Она пишет свою поэму, ощущая смерть прошлой эпохи, которая выражается в строках: «И серебряный месяц ярко над серебряным веком стыл», ощущая приближение постмодерна, в котором поиск двадцать девятых смыслов и отсылок оказывается чуть ли не главенствующей тенденцией взаимодействия с предметом искусства, а игра словами и наслаждение автора богатством своей речи — самоцелью. Предпосылки к этому взаимодействию были заложены в культовом «Улиссе» Джойса и в менее знаменитом «Петербурге» Андрея Белого (их интересно сравнивал Набоков), полностью построенных на мозговой игре, отсылках и потоке сознания. Эти романы создаются в одинаковое время — в 1912-1921 годах. В это же время появляется роман Фолкнера «Шум и ярость», также построенный на потоке сложного болезненного сознания, прыгающего во времени (роман состоит из отрывков воспоминаний о прошлом и настоящем, разбросанных в хаотичном порядке и подчеркнутых курсивом, как элемент авторской игры, который повествует о причинах упадка некогда влиятельного рода. Не правда ли, это напоминает общественное настроение пред-постмодернистской эпохи?). Ахматова в своей поэме как бы пытается противостоять набирающей силу тенденции к намеренному усложнению формы, выступить наперекор неумолимо-приближающейся постмодернистской картине мира, чтобы в последний раз сделать нечто предельно ясное, закрыть эпоху модерна и так войти в мир невнятного будущего, где больше не будет героев и выделяющихся судеб, но только лишь нечто всеобщее, страшное, безвозвратное. Иными словами, Ахматова предчувствует смерть и оказывается права.
Постмодерн случается одновременно со смертью супер-оснований — Бога (по Ницше), Автора (по Барту) и Человека. Если все дозволительно и сверхоткрыто, если человек становится следствием собственной усталости от познания себя в контексте других людей и исторической ретроспективы, то в чем тогда вообще смысл выделения отдельно-стоящего человека на фоне всех остальных? С этого бессознательного вопроса начинается процесс глобализации, обезличивания. Так размываются границы между своим и чужим, допустимым и недопустимым, добрым и злым, традиционным и современным, практическим и мистическим, приватным и публичным. Зная это, отпадает всякое удивление от того, что люди постмодернистской эпохи могут, к примеру, не верить в Бога и всячески его отрицать, но верить в расклады, гороскопы, гадания на кофейной гуще, шаманские практики или защищать свои многомиллионные банковские аккаунты паролем «123456789». Размытые границы приводят к ощущению общесоциальной незавершенности, инфантильности, неуверенности, нервозности: наука оказывается бессильной, религия — тоже, потому что над всем довлеет ощущение предельной пустоты, которая рассеивается в обращении к своим собственным ощущениям. Постмодернистская система мира приводит нас к постоянному поиску быстрых форм удовольствий, экстаза гиперреальности, удобных положений, которые оказываются невозможными ввиду изобилия контента, товаров, эстетических впечатлений и услуг. Так сладок мед, что, наконец, он горек.
Эта пустота парадоксальна, ибо она является порождением информационной избыточности, дофаминового перенасыщения: быстрый контент, который мы наблюдаем ежедневно в ленте социальных сетей и СМИ обесценивает ценность получаемой информации, системность воспринимаемых знаний, процесс обучения, помещая нас в гиперреальность: нерациональную замену реальности объективной. Главной целью человеческой жизни становится ее имитация, подражание жизни других людей, которые, в свою очередь, также ее имитируют, не существуя здесь и сейчас, по-настоящему. Человек превращается из деятеля своей жизни в наблюдателя иммерсивного шоу. Наш интерес подогревают раздутые конфликты в медиасреде, в политике, в эпатажном искусстве. Отсюда можно выявить первое когнитивное искажение эпохи постмодерна в связи с зарождающейся практикой на осознанную жизнь, успешный успех, ресурсные состояния и жизнь в моменте. Не кажется ли вам, что и это тоже — общественная имитация жизни, которая соскучилась по своему реальному проявлению? Что это, если не имитация, раз осознанность публикуется напоказ, чтобы посоревноваться с другими, такими же псевдо-осознанными людьми и подтвердить состоятельность своего надуманного социального положения, которое возвышает человека, провозгласившего себя глубоким, над поверхностным миром?
Мы искренне убеждены, что превзойти поверхностность можно только тогда, когда ты не пытаешься сделать это намеренно, напоказ, вымучивая свое видение, но по внутреннему течению мысли, независимой от формирующихся имитаций и трендов.
Постмодерн — это отсутствие достоверности, вольность интерпретаций, исчезновение научной и художественной претенциозности.
Все сводится к выражению еще одного мнения, созданного в соотнесении с мнениями миллионов других людей, которые так же, как и все, не претендуют на абсолютную истину. Все это убивает потребность в полемике и провозглашает равноправие взаимодействий. В отсутствии претензии на глубину появляется потребность в интересной и необычной форме, компенсирующей отсутствие содержательности, в поиске пути наименьшего сопротивления. Часто случается так, что поиск подобной формы приводит автора к созданию смежного контента. Так появляются фильмы о том, как снимаются фильмы, бэкстейджи, тиктоки с фиксацией творческого процесса, где за 3 секунды зритель может увидеть весь кропотливый, многочасовой процесс создания предмета искусства, так появляются синкретичные формы взаимодействия: перформансы, хэппенинги, иммерсивные театральные представления, дюшановские редимейды. Интересно, что работа про работу часто оказывается чуть ли не интереснее самой работы, потому что человечество смещает фокус своего внимания с результата труда на процесс его создания ввиду того, что результаты труда каждый день наблюдаются нами в огромном изобилии, а вот процесс зачастую остаётся скрытым в недрах фабрик, монтажных областей, студий звукозаписи и т.д. А еще он смещается с непосредственного объекта искусства на личность, его создающую. Фиксация на процессе представляется нам как попытка проникновения внутрь сложной системы «сути вещей». Это тесным образом связано с потребностью обнаружения пресловутых «двадцать девятых смыслов» в окружающем мире, который оказывается предельно изучен, с жаждой его переоткрытия и лиминального переосмысления, балансирующего на грани разочаровавшегося прошлого, несостоятельного настоящего и неопределенного будущего. Больше неинтересно наблюдать за ярким полем подсолнухов. Гораздо интереснее смотреть видео, как это поле убирает или уничтожает промышленный комбайн, как его удобряют с дронов, дистанционно поливают. Людям постмодерна важно открывать механику внешнего. Желательно наблюдать подобное открытие в течение пяти секунд под трендовую музыку из рилсов. Больше неинтересно создавать свой контент с нуля. Гораздо интереснее пойти по пути наименьшего сопротивления и снять одинаковый, безликий тренд, который случайным образом «выстрелил» у одного неизвестного автора и продержался неизвестное количество времени и исчез так же внезапно, как и появился, сменившись другим.
Постмодерн — это состояние всеобщего релятивизма, относительности и условности: больше не существует того, что невозможно соотнести между собой, что невозможно интерпретировать и переизобрести, и потому для постмодернистского творчества абсолютно нормально заимствовать чужую форму, меняя ее содержание, философию под свои потребности, ибо релятивистские отношения предполагают объективизацию субъективного взгляда на окружающий мир.
В этой связи интересен, предельно-логичен и закономерен процесс развития в постиндустриальном обществе нейросетевых технологий, в которых, на наш взгляд, сконцентрированы ВСЕ перечисленные выше тезисы.
В последний год нейросети стали доступны не только для электронно-вычислительных дата-центров и дорогой научной работы, но и для широкой общественности. Появляются, развиваются и эволюционируют text-to-image модели, такие как Midjourney, Stable Diffusion, ControlNet, text-to-text модели, как ChatGPT и Bing, которые позволяют поучаствовать в глобальном постмодернистском эксперименте.
Нейросети — это реакция на переизбыток. В мире, где все создано до нас, нам остается только скрещивать старые идеи для создания качественно-новой формы творческого выражения, потому что мы вынуждены существовать в цикличной постмодернистской парадигме. Так, нейросети, работающие с изображениями, позволяют объединить два и более несочетаемых между собой объектов, как, например, божья коровка и холодильник, чтобы получить неизвестное нечто, которое потом так же можно смешать с другими визуальными референсами, и так до бесконечности, до тех пор, пока результат не превратится в нечто совершенно невозможное, эмпирически непознаваемое. Все это делает доступным творческий процесс, который приобретает синкретичные формы аллюзий, оммажа, подражаний и реминисценций и ставит перед человечеством новые моральные дилеммы, обнажая относительность авторского права (прямое следствие постмодерна), релятивизм трактовок и бесконечное герменевтичное поле взаимодействия с интерактивной потребностью в достижении быстрого результата. Текстовые нейросети решают задачи, для решения которых раньше требовалась группа специалистов, экспонентно-развивающиеся диффузионные модели позволяют получать картинку фотографической точности, которую трудно отличить от реальной фотографии. Все это приводит нас к изменениям в медийной и карьерной среде, к переосмыслению концепции творческого развития и переоценки валидности человеческого труда. Так появляются фейки, распространяющиеся в СМИ, и в то же время – визуальные референсы, которые можно использовать для вдохновения и работы в реальном мире, например, для съемок фильмов или написания бестселлеров. Как взаимодействовать с технологиями пост-реальности – вопрос открытый, дискуссионный и очень интересный.
Лично мы видим будущее постмодернистской нейросетевой системы в совокупности взаимодействия диджитал и real-life среды. Существование в медийном контексте, как мы говорили ранее, это иллюзия гиперреальности, сжатой в самой себе. Однако, если выбраться за ее пределы, можно обнаружить красивый, большой мир, который станет еще красивее и больше, если внести в него алгоритмические интерпретации его предельности. Уставшее человеческое сознание не всегда может дойти до новой формы самостоятельно ввиду эмпирической ограниченности, и тогда нейросети могут стать стимулом для глубинного переосмысления творческих потребностей и опустошений.
Мы хотим развивать и изучать подобное взаимодействие в своей работе, расширяя подобным образом пределы смелых художественных экспериментов.
Проект «BLOSSOM SWEATER» от COMMNA, реализованный при поддержке UNNWN — наш первый эксперимент в рамках переосмвсления постмодернистской системы.
Изначально этот свитер был сгенерирован в нейросети: его принт был невнятный и нечеткий, детали неаккуратными, и после месяца разработки и производства диджитал-айтем появился в реальной жизни.
Разработка принта — дело небыстрое, мне (Паше) потребовалось две недели, чтобы «вытащить» принт с генерации и сделать по нему схему вышивки. Этот процесс показал, что нейросети не могут целиком и полностью заменить человека на всех этапах производства. Они создают основу, идею, которая требует тщательной ручной пост-обработки и вовлечения множества сторонних процессов. Схема превращения генерации в схему вышивки представлена ниже.
Идея принта — цветение, торжество жизни на фоне полуразрушенного замка прошлого. Жизнь побеждает, преодолевая усталость постмодерна, чтобы обнаружить себя в объединении сил и творческом взаимообмене. Если есть цветение, красная капиллярная нить, пульсирующая жилка стремления к самовыражению, то есть и человек, его наблюдающий и ощущающий, и от того расцветающий взаимно, в преодолении несвободы замкнутых интерпретаций, в самом себе.
