Пэнси Паркинсон
Амортенция: выдержанное вино и воск, свежескошенная трава, металл.
Боггарт: отец. спокойный, учтивый, абсолютно уверенный в своей правоте. он сидит напротив неё в гостиной их поместья, как будто ничего не произошло, и мягко объясняет ей, что всё сделанное было необходимо. и Пэнси не может возразить.
собирать осколки вазы ей не доставляло должного удовольствия. она точно не плакала, но руки знатно потряхивало. маленькая Паркинсон помнила её красивой, блестящей от чистоты и стараний матери. сейчас же она на это воспоминание вовсе не походила. наверное, со стороны она выглядела плохо, ведь в следующий миг леди Паркинсон сжала её плечо так крепко, как только сама могла. «ты дороже мне любой вазы. даже не думай переживать об этом, Пэнси». именно тогда её так же крепко поймало осознание, что такой как её родители ей никогда не стать.
зеркало в пол в деревянной резной раме не может лгать. оно совершенно простое, заурядное и магия в нем чинила однажды лишь трещины, изредка сдувала пыль. Пэнси смотрела на свои длинные тёмные волнистые волосы, на платье с пышной юбкой и новые туфельки. расправляла маленькими ладонями ажурный фартук. за ней скоро придет мисс мэдиган и отведет в гостиную в восточном крыле. ее ждут подарки. только странный громкий топот сбивает с толку. она решит, что это коробки на столько огромны, что их несёт великан. кажется, внизу взорвалась хлапушка.
она знает, что лететь с трёх метров над землёй вниз больно. не сильно удивительное открытие, когда отец решил, что его девятилетний ребёнок достаточно овладел искусством полёта для небольшой гонки. гора осенних листьев ситуацию спасла не сильно. но Пэнси смеялась громко. на почве страха, нервов и честного одиночества. потом же к ней никто не присоединился. было х о л о д н о.
её торт больше всех никому не понравился, и она не была против. всё ещё держа его у себя на коленях, Пэнси Паркинсон подаёт себе бумажную салфетку параллельно шепча себе под нос, что они вовсе не бесконечные, как только что уверяла её бабушка. а она лишь улыбается. свеча «11» давно потухла, но от чего-то всё ещё не убрана с торта. не важно. она готова сказать себе что-то ещё, но сова в один момент начинает биться в окно со всей возможной ей силой. письмо.
она уже нарушала комендантский час. не самое гордое занятие для третьекурсницы, но Паркинсон это волновало в очень маленькой степени. свет из окон был тусклый, а вокруг ни одного лишнего вздоха. она просидела на этом полу довольно долго, но сама счёта не вела. просто не хотелось возвращаться обратно в спальню, пока злость столовой ложкой медленно ела её изнутри. и продолжая не двигаться с места, Пэнси видит отблеск. обратив на него внимание почти сонное, она через пару минут оказывается напротив громадного зеркала в пол. сомневаться в его происхождении было бы глупо, а отвести взгляд сейчас слишком тяжело.
удивительно, как агрессия становится тяжёлым чувством никчёмности, когда в отражении виднеется мать в свои тринадцать.
её раздражает история магии до зубного скрежета. крутится с пергаментом уже час безрезультатно. голова начинает трещать. и только сейчас Пэнси разрешает себе сожалеть о своём упрямстве. следовало вернуться на рождество к бабушке с дедом без лишних истерик. но тогда бы она не была собой. уроки жизни проверены на себе и прочее. чихает.
у неё не нашлось слов. словно на голову вылили ведро холодной воды и забрали весь воздух. Пэнси просто смотрела куда-то дальше, чем могла бы сама описать. «то, что ты староста и отличница – недостаточно. этого никогда не будет достаточно, Пэнси. твоя мать — чертова леди Паркинсон, а кто ты? пробовала быть лучше?».
война пришла в её жизнь тихо, как плесень на стенах фамильного поместья — без стука, без предупреждения, просто однажды заняв всё пространство. Пэнси помнит, как отец уходил по утрам, не говоря ни слова, и как мать смотрела в камин так, будто ждала, что оттуда кто-то выйдет и заберёт их обеих. она не плакала. они обе просто учились дышать вполсилы, чтобы не привлекать внимания ни к себе, ни к своей фамилии, ни к своему страху. когда в холле появился тот самый знак над крышей, она не вздрогнула. уже знала. всё уже знала.
она стала аккуратной до мелочей — в словах, в жестах, в зельях, в оценках на пергаменте. всё разложено по полочкам, всё подписано, всё заперто. поэтому чувства она хранила глубоко, как запрещённые ингредиенты, и доставала их только тогда, когда точно знала, что никто не смотрит. иногда по ночам, в пустой спальне, ей всё ещё хотелось заплакать, но просто лежала с открытыми глазами и ждала, пока это пройдёт, как проходит всё.
и всё же в этой холодной, выточенной тишине было что-то, что она берегла только для себя. иногда она ловила себя на том, что стоит у окна и смотрит, как первокурсники бегут через двор, толкаясь и смеясь, и что-то в груди отзывалось тихо и незнакомо. не зависть. скорее память о том, что когда-то и она так могла. Пэнси не пыталась это вернуть и не пыталась это убить. она не стала доброй, не стала мягкой. но научилась не ненавидеть себя за то, что не стала. и, пожалуй, для дочери леди Паркинсон это была самая честная победа.