«Я уехал от сына и попал в посёлок с проклятой школой»
Ночь была пропитана дождём. Я сидел за кухонным столом, перечитывая старую тетрадь с планами уроков, когда в дверь постучали. Не звонок — именно стук. Короткий, неуверенный, будто кто-то просто оперся на дверь ладонью и замер.
Я открыл без раздумий. В нашем посёлке почти не бывает гостей, особенно в такое время. Но на пороге стояла девушка. Мокрая до нитки, с каплями дождя на ресницах и щеках. Её взгляд — тёмный, глубокий, как колодец без дна.
— Можно? — спросила она. Голос будто доносился из-под земли.
— Проходи, — ответил я, отступая в сторону.
Она вошла босиком. Я невольно замер: как можно идти ночью по мокрому асфальту без обуви? Под лампочкой в прихожей я разглядел, что она совсем юная — лет пятнадцать, не больше. И на левой щеке у неё красовался шрам, будто от старого ожога.
Я уехал сюда, чтобы забыть Олю. Мы росли вместе в Омске, я любил её с тех пор, как впервые увидел в школьной раздевалке. Она уехала учиться в Новосибирск, а я остался — мама была больна. Потом стал учителем в своей же школе. И вдруг Оля вернулась. Тихая, замкнутая, будто её душа осталась где-то далеко. Мы стали встречаться. Я дарил ей цветы, водил в кафе, ночевала у меня. Мы слушали Стинга, смотрели фильмы из видеопроката, говорили обо всём. Я даже начал примерять кольцо… Но она ничего не рассказывала о себе. Ни о прошлом, ни о будущем.
Я обрадовался. Решил, что теперь всё станет ясно. Но Оля сказала:
— Это мой ребёнок. Он будет носить мою фамилию. И отчество — отца.
— Но я тоже его отец, — прошептал я.
Я пытался уговорить её. Умолял. Спорил. А она вдруг сказала:
— Я люблю другого. И хочу остаться для него свободной.
Эти слова ударили, как нож. Как можно спать с одним, а любить другого? Когда у неё родился сын, я приехал в роддом. Она прошла мимо, будто я — пустое место. Тогда я подал заявление и уехал в первый попавшийся посёлок, где требовался учитель.
— Туда никто не возвращается, — предупредили меня в отделе образования.
— Там так хорошо? — усмехнулся я.
Школа оказалась странной. Дети — либо словно во сне ходят, либо настолько дерзкие, что задают вопросы, на которые я не всегда находил ответ. Старшеклассницы флиртовали откровенно, выставляя ноги в коротких юбках и томно хлопая ресницами.
— Ты откуда? — спросил я у девушки, укутав её в одеяло и подав горячий чай.
— Я замёрзла, — ответила она, игнорируя вопрос.
Мы молчали. Я чувствовал себя неловко: ночь, незнакомка, этот странный посёлок, где все будто что-то скрывают.
Она покачала головой, глядя на свои грязные ступни.
— Имена здесь… стираются. Не имеют значения.
— Ты местная? Где твои родители?
— Они спят. Все спят. Или делают вид. Ты слишком много спрашиваешь.
— Лучше не будить спящих собак, — сказала она и встала.
На пороге она обернулась. В глазах — слёзы.
— Спроси меня завтра. Если для тебя будет завтра. И если ты вспомнишь наш разговор.
Утром я думал, что это сон. Но мокрые полотенца и недопитая кружка напоминали: всё было по-настоящему.
Я спросил у Кати — молодой учительницы начальных классов, единственной, кто хоть как-то со мной общалась.
— Ты знаешь девушку со шрамом на щеке?
Позже я позвонил Оле. Попросил найти что-нибудь о посёлке. Она прислала письмо с фотографиями сына и короткой строкой: «Несколько лет назад там сгорела школа. Погибли дети».
Я не поверил. Школа выглядела старой, но не новой. А Катя, когда я спросил о пожаре, лишь испуганно замотала головой:
— Ничего такого не было! Жуть какая!
Но дети вели себя странно. Один мальчик сказал: «Мы это уже проходили». — «Когда?» — удивился я. — «Много раз», — ответил он.
А потом девушка пришла снова. Босиком. Без дождя.
— Ты можешь помочь мне? — спросила она. — Узнай, кто виноват в пожаре.
Я написал Оле ещё раз. Она прислала вырезки из газет. На фото — погибшие девочки. Те самые, что томно хлопали ресницами на уроках. И подпись: «Выжила только одна — Майя Синицына».
Я схватил чемодан и побежал к автобусной остановке. Но автобус не пришёл. А ночью снова появилась Майя.
— Все пытались сбежать, — сказала она. — Но никто не смог.
Я рассказал ей про сына. Про Олю. Про то, что мальчик носит чужую фамилию.
— Она пожалеет, что потеряла тебя, — сказала Майя.
— Ты не знаешь женщин. А я знаю.
Потом я заговорил с Катей. И она, дрожа, призналась:
— Иногда мне кажется… что я уже проживала этот год. Много раз. Мы все в ловушке.
Всё стало ясно. Майя — единственная, кто помнит. Остальные — в петле забвения. А я… я приехал сюда, потому что сам оказался в ловушке — не прошлого, а собственного выбора.
Накануне экзамена по биологии мы с Катей пошли в заброшенную кочегарку. Там, в центре помещения, стояло старое зеркало. В нём не было отражений — только Майя, бледная, как тень.
— Я одна несу это, — прошептала она.
— Нет, — сказала Катя. — Я помню. Каждый год я теряла тебя в огне. Останови это.
Майя вдруг закричала — голосом многих:
— Я хотела, чтобы они исчезли! И они исчезли!
— Ты не желала им смерти, — сказал я, беря её за руки. — Ты хотела, чтобы боль закончилась. Она закончилась. Отпусти их. Отпусти себя.
Катя обняла её. И Майя заплакала — по-настоящему, как живая девочка.
В тот момент что-то лопнуло. Зеркало разбилось. Миражи исчезли. Воздух стал чистым. Наступило утро — настоящее, ясное, без теней.
— Ты уезжаешь, — сказала Катя на следующий день.
Она кивнула. Не плакала. Просто смотрела в землю.
— Спасибо, — прошептала она. — Ты спас нас всех.
Я не знал, что сказать. Да, я уехал от сына. Но теперь понял: каждый в чём-то виноват. Главное — не оставаться в этом виноватом состоянии навсегда.
Я погладил её по щеке и пошёл к автобусу. В кармане — фотография сына. В сердце — надежда. И, может быть, шанс всё исправить.
Потому что теперь я знал: даже в самом тёмном посёлке можно найти свет. Главное — не бояться спросить: откуда запах гари.
