«В свой День рождения полуголого мужа выставила за дверь, и свекровь с родственниками-халявщиками не пустила...»
Когда за дверью раздался её визг — «Почему мой сын голый в подъезде?!» — я поняла — всё! Больше никаких «мы же семья», никаких «мама старается». В тот день я, наконец-то, перестала быть тенью в собственной жизни.
Пять лет назад я верила, что день рождения — это когда тебя поздравляют, обнимают, дарят что-то от сердца. Но в семье Бойченко правила писала Лидия Фёдоровна — свекровь, убеждённая, что мир обязан ей уважением, едой и беспрекословным подчинением.
Первый мой день рождения в браке начался в девять утра с чистки картошки. Накануне Лидия Фёдоровна «сообщила»: «Завтра приедет вся семья». Под «всей семьёй» она имела в виду четырнадцать человек — братьев мужа, сестёр, детей, внуков и дальних родственников, которых я видела впервые. Без подарков. С аппетитом — отличным.
— Маришенька, оливье сделай! — командовала она, оглядывая кухню, будто инспектор санэпидемстанции. — И холодец, и пирог. Без пирога — не праздник!
— Может, купим торт? — робко спросила я.
— Зачем деньги тратить? У тебя руки есть. Ты же хозяйка!
Григорий, мой муж, в такие моменты исчезал. То в гараж, то в магазин, то просто в комнату — с телефоном в руках и виноватым взглядом. Когда я попыталась поговорить с ним, он лишь пожал плечами:
— Мама же старается… хочет, чтобы красиво было.
— Она и пальцем не шевельнула! Это мой день рождения!
— Ну не начинай, Марин… Это же семья.
Слово «семья» у Лидии Фёдоровны звучало как священный мантра. Семья — это когда я кормлю двадцать человек. Семья — это когда за присмотр за внуком надо платить. Семья — это когда мой праздник превращается в их пир за мой счёт.
Со временем я научилась молчать. Готовила борщи, пекла пироги, улыбалась. А внутри — всё гуще и гуще накапливалась усталость. Особенно когда доходы упали: Григорий сменил работу, я сидела в декрете с четырёхлетним Ярославом, а Лидия Фёдоровна каждую неделю просила у сына по двадцать тысяч.
— У нас самих нет! — пытался он возразить.
— Как это нет? Ты же работаешь! Неужели жалко матери?
И он отдавал. Деньги на коммуналку, на еду, на детские вещи — всё уходило к ней. А она принимала их с видом благодетельницы и ни разу не вернула.
Последней каплей стал телевизор. Полгода я копила по тысяче, по пятьсот — на новый. Старый сломался, Ярослав плакал — не мог смотреть мультики. И вот, когда наконец набралась нужная сумма, Григорий сообщил:
— Отдал маме. Ей срочно лекарства нужны.
— Какие лекарства? Она вчера новую шубу купила!
Я ушла в ванную, сжала виски и молча считала до ста. Впервые подумала: «Хватит». Но продолжала терпеть. По инерции. По привычке. В надежде, что «само пройдёт».
А потом наступил март. Мой день рождения.
Лидия Фёдоровна позвонила за неделю:
— Маришенька, мы приедем. Человек двадцать соберётся. Ты накрой стол.
За окном моросил мокрый снег. Город казался серым и безысходным. Я тихо ответила: «Слышу». И положила трубку.
В тот день я ничего не готовила. Совсем. Отвела Ярослава в садик, Григорий уехал на работу. А я села на диван, укуталась в плед и включила сериал, который давно хотела посмотреть.
В половине третьего он вернулся — замер на пороге пустой кухни.
— Как это «нет»? Сейчас мать приедет!
— Пусть приезжает. Только в квартиру не пущу.
Он начал метаться, кричать, умолять. Я смотрела в экран и говорила спокойно:
— Это мой день рождения, Григорий. В который раз ты забыл.
Он ушёл вниз встречать «гостей». Я закрыла дверь на цепочку и замок.
Через двадцать минут — звонок. Настойчивый. Потом — крики.
— Марина, открывай! Мать приехала!
Я приоткрыла дверь на цепочку. В щель — толпа. Пятнадцать человек, недоумение на лицах. Григорий — красный, рядом — свекровь с перекошенным лицом.
— Что происходит?! — заорала она. — Открывай немедленно!
— Не помню, чтобы я вас приглашала.
Я оглядела их: пустые сумки, ничего в руках.
— Почему мой сын стоит в подъезде голый?!
Я выглянула — и расхохоталась. Григорий стоял в трусах и майке, прижимая к груди ком одежды.
— Это мой день рождения, — сказала я сквозь смех. — Считайте, это мой подарок себе.
Тишина. Потом — возмущение. Лидия Фёдоровна навалилась на дверь. Цепочка натянулась. И в этот момент я вспомнила про электрошокер — подарок подруги, лежавший в тумбочке у входа.
Я достала его, включила. Искры хлопнули в щель. Свекровь отпрыгнула, как ужаленная.
— Вы все уходите. Сейчас. Или я вызову полицию за попытку проникновения.
Она кричала, что я «неблагодарная», что «посвятила жизнь сыну». Родственники потихоньку разошлись. Григорий, в нижнем белье, смотрел на дверь, будто впервые видел её.
— Тогда одевайся и решай: либо я, либо твоя мать. Выбор за тобой.
Тишина в квартире была почти физической. Я сползла на пол, дрожа, но внутри — тепло. Я это сделала.
Вечером забрала Ярослава, купила ему шоколад, себе — вино. Ели пельмени, смотрели мультики. Он спросил: «Где папа?» — «У бабушки». Я не знала, вернётся ли он. И, странно, мне было почти всё равно.
Телефон разрывался. Я заблокировала всех.
Через три дня Григорий вернулся. Помятый, уставший.
— Я хочу вернуться. Мама… выгнала меня.
— Тогда сними комнату. Проживи месяц без неё. Докажи, что можешь сказать «нет».
Он ушёл. Месяц спустя — снова пришёл. С пионами и тортом. Сказал, что сменил номер, устроился на вторую работу, отказал матери в деньгах.
Я дала ему последний шанс. С условиями.
Прошёл год. Я вышла на работу. Купили телевизор. Григорий не идеален, но старается. А Лидия Фёдоровна однажды пришла одна — с коробкой конфет и просьбой о прощении.
Я не простила. Но сказала: «Подумаю».
В свой следующий день рождения я проснулась поздно. Григорий уже накрыл стол — без толпы, без хаоса. Только близкие. Ярослав нарисовал открытку. Муж подарил серёжки.
Вечером я стояла на балконе с бокалом вина. Внизу — огни города. Где-то там — та самая «семья» с пустыми руками. А здесь — тепло. Спокойствие. Моя жизнь.
И я больше не буду ждать пять лет, чтобы сказать «нет». В следующий раз — сразу. Твёрдо. С цепочкой на двери и шокером в тумбочке. На всякий случай.
