Дьявол
Когда я сплю, кто-то подменяет мои вещи.
Сначала я решил, что мне показалось. Светильник на стене прикрыт желтоватой стеклянной тарелкой с шестью китайскими иероглифами. Не знаю, как их читать, но мне вдруг показалось, что они выглядят несколько иначе. Тяжело судить о языке, которого не знаешь, но теперь они были похожи на то, как я бы сам нарисовал иероглифы. Они стали пародией на самих себя. Прежние чёткие линии превратились в кашу из случайных и явно необдуманных штрихов. И всё же они были достаточно похожи на иероглифы, чтобы я не придал им значения. Однако проснувшись на следующий день я заметил, как кое-что снова изменилось. На этот раз плакат Эми Ли, купленный когда мне было ещё четырнадцать. Я хорошо знал этот плакат, так что сразу заметил, что он стал другим, хоть и не мог назвать конкретную причину. Её поза, движение рук, складки на ажурном платье, лишние штрихи в кружевных узорах, но прежде всего лицо — тонкие приподнятые брови, улыбка и взгляд, размытость глаз — всё это теперь стало каким-то неправильным, совершенно непривычным. Вот тогда я понял, что это уже не мой плакат. Его подменили.
В ужасе я сорвал плакат со стены. Я не мог вынести пустого мёртвого взгляда Эми Ли. Затем в голову ударила мысль — как давно это происходит? Может, подменили что-нибудь ещё, просто я не заметил? Я стал перебирать свои вещи и вскоре обнаружил, что фотография моего покойного отца в ящике стола тоже изменилась. Что-то в его взгляде было теперь чужеродным и ненастоящим, улыбка стала неискренней — может, фотография и могла бы провести незнакомца, но я-то знал своего отца хорошо и сразу понял, что это не он.
Чей это зловещий эксперимент? Должно быть, ночью, пока я сплю, кто-то пробирается в мою квартиру и делает точнейшие реплики предметов. Ключи есть только в трёх экземплярах — одна связка у Василия Филипповича, арендодателя, другая всегда при мне, запасная третья спрятана в столе. Василий Филиппович не стал бы такое устраивать, он пожилой человек. Значит, они проникают не через дверь. Но через окно уж тем более не пробраться, я живу на девятом этаже, а балкон заперт изнутри. Чушь какая-то! Нет, погодите… возможно они как-то сделали копию ключей! Если уж они делают копии других предметов, то подделать ключи уж точно не составит труда. Тогда что запирайся изнутри, что не запирайся, они всё равно проникнут внутрь. Так рассуждал я, передвигая шкаф к входной двери, чтобы забаррикадировать её на ночь. Я решил, что даже если они попытаются попасть внутрь, шум от мебели разбудит меня. На следующее утро шкаф всё ещё загораживал дверь, что успокоило меня. Думая, что мне удалось перехитрить своих мучителей, я сварил кофе в турке и залил его в свою чашечку с Ван-Гогом, размешав молоком. Вдруг мой взгляд остановился на рисунке, и сердце замерло. Могу поклясться, это не паранойя, рисунок и правда стал другим, хоть и не могу объяснить, в чём именно дело. Автопортрет Ван-Гога в соломенной шляпе стал более округлым и штриховатым, в нём появились более правильные черты лица, которых раньше не было, а скошенная шляпа почему-то стала ровнее. Он стал похож на то, как я запомнил Ван-Гога, и перестал быть самим собой.
Подделка снова появилась, хотя шкаф по-прежнему заграждал дверь. Даже если бы они проникли через дверь, им не удалось бы вернуть шкаф на прежнее место. Неужели они проникли через окно? А может, в квартире есть тайная дверь, через которую они входят? И кто они вообще такие?
Затрещал дверной звонок. Пришла мама.
Она заходила ко мне время от времени, приносила еду, мы с ней болтали за чашкой чая пару часов, потом она всегда уезжала к себе. Я съехал от неё, когда поступил в университет, и так и не вернулся, когда меня из него исключили. Она всё равно помогала с оплатой моей студии, так что позволить ей подкармливать меня домашней стряпнёй было немногим, чем я мог её отблагодарить. К тому же готовила она и правда неплохо.
— Ты что, двигал шкаф? — удивилась она, когда я открыл дверь. — Перестановку удумал? Ох, до чего у тебя тут спёртый воздух! Ты бы хоть проветривал иногда, а то совсем задохнёшься! У меня тут для тебя суп гороховый и пирожки с мясом, как ты любишь. Ой, возьми пакеты пожалуйста… Ты бы приехал ко мне как-нибудь тоже, недалеко ведь, не могу же я всё время да к тебе… Ну, чем занимаешься?
Я заварил ей чай с облепихой и сел рассказывать о статье-расследовании для одного онлайн-журнала. Месяц назад в городском музее разразился скандал — оказалось, что бóльшая часть висящих в галерее картин на самом деле подделки. Полиция даже накрыла подвал, в котором работали два художника, умело перерисовывавших шедевры. Они выбирали картину, например пейзаж Шишкина или Поленова, делали качественные снимки в галерее, а потом, сверяясь с ними и изображениями в интернете, создавали мастерские реплики, почти неотличимые от оригинала. С ними в сговоре состоял и сторож, пропускавший их по ночам в галерею, где оставалось только заменить оригинал на копию. Затем, пользуясь своими связями, они продавали подлинники за границей. Всю эту преступную схему выявили только благодаря учителю МХК, который привёл учеников на Левитана и чудом приметил, что на берегу не хватает одного могильного креста. Чем больше он приглядывался, тем больше убеждался, что это подделка. Если бы этот учитель не засомневался, никому бы даже в голову не пришло, что в картинной галерее может висеть фальшивка. Начали проверять другие картины, и вскрылось, что больше половины всех полотен ненастоящие.
— Неужто никто не замечал? — запричитала мама, и я объяснил ей, что никто даже не думал «замечать». Люди слепо доверяют музеям, им и в голову не приходит, что их могут надуть. К тому же реплики были и правда потрясающе сделаны, и выдать их могла лишь пара мелких оплошностей.
Я собирался написать статью об этом случае, но потом решил поискать подобные истории в англоязычном интернете. Их оказалось больше, чем я думал. Пару лет назад в «Метрополитене» в Нью-Йорке обнаружили, что несколько картин в зале классической живописи были поддельными; после скандала директор музея ушла в отставку, а преступников так и не нашли. Куда хуже дело обстояло в Лувре, где поддельными оказалось тридцать процентов полотен (к счастью, только в разделе современного искусства). Многие музеи то ли избежали таких же скандалов, то ли решили ни в чём не сознаваться. Чем больше я собирал материала, тем больше мне казалось, что я приоткрыл дверь в криминальный мир, куда до меня никто не осмеливался заглядывать.
С тех пор, как я начал работу над статьёй, я всё больше осознавал её важность. Я был обязан рассказать о том, что раскопал. Возможно, речь шла о тайной агентурной сети, работавшей по всему миру. Сколько ещё висящих в галереях картин на самом деле фальшивые? Страшнее всего то, что с фальшивок потом делают качественные сканы и начинают считать их за подлинники; сканы попадают в сеть, и вот уже подделка становится реальнее и настоящее оригинала. Кришна рассказывал мне как-то историю о том, что настоящий Чарли Чаплин решил однажды поучаствовать в конкурсе двойников Чарли Чаплина и занял там лишь третье место — не один, а даже два человека оказались более реальными, чем он сам.
Вскоре мама уехала, и весь оставшийся вечер я просидел за работой, время от времени перекуривая на балконе и подъедая пирожки. Мир за окном постепенно угасал. Я редко выходил из дома, разве что в магазин или на пункт выдачи заказов. Кажется, кроме мамы и моего редактора никто и не помнил, что я вообще жив. Кому же могло понадобиться наполнять мою комнату подделками?
На следующий день в подделку превратился камешек из Сухуми. Я там мальчишкой бегал босиком, а дедушка незадолго до смерти подарил мне плоский камень с нарисованным на нём корабликом в море. Паруса его напоминали дольки яблок, а в воде пестрело отражение, схематичное и всё-таки живое. На краю рисунка было написано «Сухум-02», а на обратной стороне, рядом с прилепленной смолою скрепкой: «На рейде. Абхазия». Он стоял на книжной полке и изредка напоминал мне о том волшебном городе, куда я хотел вернуться всё своё детство, потому что нигде больше я никогда не видел моря и долгое время даже думал, что все пляжи должны быть галечными, а песочные бывают только в Африке. Теперь же я разглядывал кораблик будто бы в первый раз в жизни. Всегда ли он был таким объёмным? Раньше мне казалось, что он написан довольно небрежно, и в этом была своя прелесть, ведь здесь не было ни одной лишней черты. Но что это за разводы в воде? И почему корабль так странно повёрнут? Почему вещи в моей комнате превращаются в подделки?! Что это, игра воображения или чья-то злая шутка? Я почувствовал, как ноги мои слабеют, и рухнул в компьютерное кресло, закрыв лицо руками. Но затем всё же открыл их, боясь, что пока я не слежу за комнатой, она продолжит наполняться подделками.
Пришла пора записать одно длинное видео и запечатлеть на нём каждую мелочь, всё, что пока ещё настоящее, чтобы окончательно убедиться в том, действительно ли вещи становятся фальшивками, или же я просто схожу с ума.
Я живу в небольшой студии на двадцать восемь квадратов. У окна стоит рабочий стол-шкаф. Вот компьютер «Lenovo», мышка, коврик с «Притчей о слепых» Брейгеля, кружка с Ван-Гогом, в ней недопитый вчерашний кофе, два карандаша и голубая точилка с контейнером для стружки, блокнот для скетчей, стопка белых квадратных стикеров, пластиковые карточки — аптека, «Лента», читательский билет, ещё одна аптека, карта «Магнита» и старая карта «ВТБ» — две нерабочие батарейки, вилка (кажется, чистая), тряпочка для протирания очков, скрепка, зажигалка с Че Геварой, ластик, двадцать восемь рублей мелочью, наконец, вырезанный из бумаги зелёный «дракончик» — оптическая иллюзия, которая глядит на тебя с какого ракурса ни посмотри. На первой полке восемь томов коллекционных книг о живописи, сборник рассказов Павича, книжка Дюрренматта, которую я так и не прочитал, и семейная фотография; на второй полке вперемешку диски со старыми играми — второй «Ведьмак», FIFA, «Ассасин», GTA Vice City, Need for Speed, Far Cry 3, Mirror’s Edge, Dishonored — вместе с CD-дисками, которые мне уже и прослушивать было не на чем — Linkin Park, Prodigy, Alice in Chains, My Chemical Romance, Black Eyed Peas, Red Hot Chili Peppers; на самой верхней полке исписанные скетчбуки с набросками и зарисовками, засохшая акварель, набор кисточек, немытый стакан-непроливайка и маленький деревянный манекен на шарнирах. Теперь ящики стола. В первом всё свалено вразнобой: спички, батарейки, кнопки, ключи, карандаши и ручки, копейки, ремешок от часов, записная книжка, фломастеры, аскорбинки, полароидная фотка моего бывшего лучшего друга Арсения, фантик от сникерса, две чайных ложки, закладка с котами, нерабочие проводные наушники, несколько визиток и стикеров с чьими-то телефонами, а также икона богоматери, которую вручила мне мама и которую я вежливо сунул сюда, чтобы не мешалась; во втором лежали старые фотографии и открытки дорогих мне людей, в основном отца и матери; в третий я кидал без разбору провода, зарядки, блоки питания и переходники.
Шкаф, теперь уже задвинутый обратно в угол. На вешалке только две рубашки и только потому что я уже давно их не ношу. Вот полка для чистых футболок, здесь всё свалено вперемешку — чёрная футболка, белая футболка, футболка «It’s always sunny in California», подаренная мамой футболка «Proud to be Russian», а пятую футболку оверсайз я носил уже пару недель. На следующей полке чистые носки, все белые, и трусы, в основном семейники и боксёры. На нижней полке вся грязная одежда. Тут я вспомнил про кресло и снял одежду на нём — голубые джинсы и чёрную футболку, в которых выходил за продуктами. Вернувшись к шкафу, я достал обувную коробку, где прятал документы. Паспорт, копия паспорта, СНИЛС, приписное, полис, копия полиса, свидетельство о рождении и копия свидетельства о рождении.
Теперь кухня. На плите немытая кастрюля с ошмётками пельменей, её тоже вряд ли подменят. В раковине почти вся посуда — тарелки с засохшим кетчупом и майонезом, вторая и последняя моя голубая чашка, с узором из штурвалов, якорей и узлов, консервные банки, где когда-то были оливки (теперь остался только рассол), грязные вилки и ложки. На полке ещё стояла чистая тарелка с китайским орнаментом, на уголке у неё скол, так что я пользовался ею редко, только когда другой посуды не оставалось.
Постельное бельё «Гарри Поттер». Детское, я в нём сплю уже лет десять, а новое всё лень купить. На стене четыре постера — System of a Down, Sabaton, «Ведьмак 2» и репродукция зайца Дюрера. Постер с Эми Ли я швырнул под кровать. На подоконнике «меладапт» и «Крещение огнём» Сапковского, читаю его перед сном. Ну ладно, книги подделать тоже невозможно… если только не обложку. Снял на всякий случай. Тут же у окна бутылка воды, беруши, маска для сна, салфетки и зубочистки, всё в следах от кофе, в углу уже давно лежит арбузный «орбит».
Теперь ванная. Измочаленная зубная щётка и едва живой тюбик Splat, дегтярное мыло для рук и тела, ногтерезка, электробритва, шампунь «Чистая линия» — больше мне ничего для гигиены и не положено. Полотенце — пиратский флаг, которым я вытираю и тело, и руки, и лицо, и голову. На зеркале следы от пасты. Везде обрезки ногтей — уберу чуть позже, если не забуду. Плитка! В этой квартире идиотская плитка в ванной, лучше снять на видео. Плитка нежно-зелёная, с редкими квадратами с узором, то цветами, то ангелочками. Пусть на видео останется вообще всё. Даже тумба в прихожей — там у меня лежат ключи и сдача из магазина. Что ещё? Что ещё может вдруг стать фальшивым?
Я ещё раз обошёл всю квартиру. Раньше она казалась мне крохотной коморкой, но теперь я вдруг осознал, как много вокруг меня вещей. Я переворачивал каждую фотографию, снимал каждую монету, снял даже тусклый невыразительный вид из окна, как будто он был очередной принадлежавшей мне вещью. Видео на телефоне длилось тридцать шесть минут, и по ощущениям я перелопатил буквально всё что у меня было, припомнив даже предметы, о которых давно забыл. Зато когда я закончил, то лёг в постель в облегчении, чувствуя, что теперь хоть немного контролирую свою комнату.
«Вообще, похоже на эффект Манделы. Это когда ты помнишь какую-то вещь одной, а потом вдруг оказывается, что она всё это время была другой. Например, все думали, что Мандела давно умер, так что когда он реально умер то все сильно удивились этому. Может у тебя то же самое»
Мы переписывались с Krishna18 уже полгода. Познакомились на борде. Кришна работал мастером спецэффектов на какой-то киностудии и иногда скидывал нам свои проекты в «Блендере». Однажды я рассказал, что посмотрел старые «Звёздные войны» и мне понравилось, хотя обычно я мало смотрю кино.
«Ты скорее всего смотрел ремастер. Оригинальная трилогия сейчас смотрелась бы очень жалко. Джабба Хат, краулер, даже лицо Дарт Сидиуса. Они много что поменяли со временем, с оглядкой на новую трилогию»
Теперь же я снова списался с Кришной и спросил его не смеяться и не бить тревогу, а просто теоретически объяснить мне, как можно подделать вещи в моей комнате и кто мог бы этим заняться.
«Может, это просто острый эффект Манделы? А ты себя накручиваешь и начинает казаться что всё вокруг ненастоящее. Сходи прогуляйся хотя бы разок»
Постер Сабатон тоже превратился в фальшивку. Разглядеть это было сложно, но кривые буквы и лишние черты лица создавали ощущение того, что меня пытаются обмануть. Я не мог вынести такого издевательства над любимой группой моего отрочества, так что сорвал и тоже бросил под кровать. Кто бы ни стоял за этим, рано или поздно я ему отомщу. Потом офальшивилась семейная фотография, стоявшая на полке. Она была сделана ещё до смерти отца, они с мамой выглядели здесь счастливыми, а мне было всего шесть лет, и мы стояли в парке аттракционов на фоне огромного разноцветного фонтана. Теперь линии перемешались, глаза стали пустыми, и хватало одного взгляда, чтобы сказать, что это уже не лицо моего отца. Выбросить фотографию я не смог и просто спрятал в ящике. Подумал, вдруг она однажды станет прежней. Через день в подделку превратилась открытка-поздравление от Арсения. На восемнадцатилетие он вручил мне подарочную папиросу и открытку со скелетом в очках и надписью «добро пожаловать в мир крутых скелетов!» Но теперь всё изменилось — самодовольная ухмылка скелета перекосилась, зубы смазались, а надпись стала едва читаемой: «добоо пожаповвть в мир крутих селетов!» Я бы решил, что это у меня началась дислексия, но другие надписи я мог читать без труда. Ну зачем, зачем было подделывать дорогую сердцу открытку?
Вещи выходили из строя одна за другой, словно у них истекал срок годности. Коробка хлопьев «Любятово» превратилась в «Любатово», а у маленькой хлопушки совершенно смазались глаза, так, что невозможно было разобрать зрачки. Глаза лучше всего выдавали испорченность. По глазам можно было легко увидеть, настоящий предмет или фальшивый. День за днём настоящих становилось всё меньше. Моё постельное бельё едва напоминало само себя — вместо белой совы Букли на подушке была какая-то странная прищурившаяся птица без чётко очерченных крыльев, а мётлы скорее напоминали обувные щёточки. Морская чашка вся смазалась и размылась, смотреть на неё теперь было страшно. Даже мои документы начали меняться. Достав коробку я обнаружил, что у меня теперь «ПАСПОРТ ГРАЖААНИНА РОСNИČКОЙ ФЕДВРДЦИИ», а на фотографии всё перекосилось и кончики ушей слились с чёрными волосами. Как ни странно, копия паспорта осталась прежней и была теперь надёжнее настоящего паспорта. Каждый день я раз за разом обходил комнату и пытался угадать, что офальшивилось на этот раз. Однажды я никак не мог найти этот очередной поддельный предмет, пока не заглянул на полку с книгами. Раскрыв том, посвящённый модернизму, я начал читать:
Изобретение фотографии в первой половине XIX века стало одним из тех событий, которые заставили художников заново определить саму функцию живописи. На протяжении столетий способность правдоподобно воспроизводить видимый мир считалась одним из главных признаков художественного мастерства, однако теперь фотографический аппарат мог за несколько мгновений зафиксировать лицо, улицу или пейзаж с точностью, недоступной даже самому опытному живописцу. Это не означало конец реализма — это означало кризис прежнего понимания реализма. Такие художники, как Гюстав Курбе, по-прежнему стремились изображать современную действительность без идеализации, однако сама идея точного копирования натуры постепенно переставала быть достаточной художественной задачей. Фотография одновременно показала, что изображение никогда не бывает полностью нейтральным: фотограф выбирает ракурс, границы кадра и момент съёмки, а значит, даже механически зафиксированная реальность уже является результатом отбора. Особенно заметно это новое зрение проявилось у Эдгара Дега, чьи композиции с неожиданно обрезанными фигурами и смещёнными центрами напоминают случайный фотографический кадр, и у Эдуарда Мане, разрушавшего традиционную иллюзию глубины и подчёркивавшего плоскость картины. Импрессионисты — Клод Моне, Пьер-Огюст Ренуар, Камиль Писсарро — пошли ещё дальше: их интересовало уже не столько то, как предмет существует сам по себе, сколько то, как он воспринимается глазом в конкретный момент, при определённом освещении и состоянии атмосферы. Это не просто отказ от фотографической точности — это перенос внимания с изображаемого объекта на сам процесс зрения. Позднее Винсент ван Гог, Поль Гоген и Поль Сезанн ещё решительнее отказались от идеи картины как прозрачного окна в реальность, превращая цвет, форму и композицию в самостоятельные средства выражения. В этом смысле фотография не уничтожила живопись и не сделала её ненужной — она освободила её от обязанности быть единственным способом точной фиксации мира.
Признаться, я не помнил слово в слово что было там написано раньше, но читая этот текст я невольно задумался, как искусственно и притворно он выглядит. Книга словно притворялась сама собой, пыталась убедить меня в том, что это книга о живописи. Я ощутил, что меня пытаются обмануть, и это больше всего подсказало мне, что эта книга теперь подделка. Проверив остальные книги, я выявил ещё две подделки. И как разительно отличались фальшивые книги от настоящих! У меня не было ни одного доказательства, но мне хватало одного взгляда на текст, чтобы определить его поддельность. Тем же вечером я решил расслабиться и отвлечься от подделок. Усевшись в кровати, я взял книгу Сапольского и тут же отбросил её — с первых строк я понял, что она теперь тоже фальшивка.
Через пару недель снова пришла мама и снова принесла два пакета еды. Увидев у дверей три крепко завязанных мусорных пакета, она покричала на меня, хотя вскоре успокоилась. На её вопросы я отвечал лениво и без интереса; мыслями я продолжал раз за разом обегать комнату, боясь, что пропущу очередное превращение.
— Ты сегодня сам не свой, — заметила мама. — Всё в порядке? Я начинаю волноваться. Так у тебя тут всё не убрано! Девушку тебе надо найти, а то совсем пропадёшь. Хотя кто ж за такого неряху выйдет… Знаешь, Милина дочка Настя очень хорошенькая, на рояле играет, скоро консерваторию закончит. Может познакомитесь? Она такая хорошенькая, тебе понравится!
Я не стал продолжать этот разговор. Вскоре она ушла.
Утром я едва мог встать с постели. В ванной застревал на полчаса, и почти всё время глядел в раковину, боясь поднять голову и посмотреть в зеркало. Когда же наконец проверял своё лицо, то каждый раз успокаивался и ужасался одновременно. Синева моей щетины располосовала бледное лицо. Серые глаза уже ни с какого ракурса не казались голубыми. Всегда ли они были серыми? А эта родинка на щеке — всегда ли она здесь была? Фотографий себя я никогда не делал, сравнить было не с чем, а единственный снимок из паспорта уже испорчен. Мне начинало казаться, что это не моё лицо. А может, меня тоже подменили, а я просто забыл об этом? Да разве можно подменить целого человека…
Чем больше фальшивок было в моей квартире, тем меньше я чувствовал её своей. Я не собирался покидать её, но в то же время мне казалось, что она мне больше не принадлежит. Как много ещё надо заменить вещей, чтобы она стала окончательно чужой? Разглядывая ещё не испорченный коврик с «Вавилонской башней» Брейгеля, я вдруг подумал, что он кажется мне чужим, хотя я точно знаю, что он всё ещё подлинный. Я даже пересмотрел записанное видео, чтобы убедиться, что это всегда была «Вавилонская башня». Странное чувство… и правда похоже на эффект Манделы.
Целыми днями я не возвращался к своей статье и просто лежал в кровати, переслушивая любимые песни. Я знал их наизусть, но когда переслушивал, тут и там спотыкался, словно кто-то переписал их куплеты. Разве эта песня всегда называлась Android Paranoid? И могу поклясться, что этой строки не было в Black Milk! Чем больше я переслушивал песни, тем более непредсказуемыми они становились, так что я бросил их и стал лежать в тишине. Однажды я наконец собрался силами и открыл свою статью, понимая, что больше задерживаться с ней не могу. К моему ужасу, она тоже превратилась в подделку. Я перечитывал строку за строкой и понимал, что не писал их. Дьявол в деталях — порядок в предложениях, сам выбор слов, даже расстановка запятых были мне чужды. Я так не писал! Кто успел переписать мою собственную статью?!
Это всё социальный эксперимент. За мною наверняка следят. Меня тестируют. Я их подопытный кролик. Они наверняка подмешивают мне в еду какую-то химию, от которой я схожу с ума, или может просто добавляют туда снотворное, чтобы я крепко спал, а потом проникают в квартиру и начинают всё переставлять. Они очень могущественны. Не знаю, почему они выбрали меня. Может, потому что у меня мало знакомств, и если я окончательно свихнусь, то они могут убить меня, и никто даже не спохватится. Думают, со мною можно делать что угодно… не на того напали!
В керамической фигурке богоматери, привезённой мамой, жучка не оказалось. Пришлось выбросить осколки в мусорку.
Я проверил вентиляцию и каждый угол на предмет скрытых камер, но не нашёл ни одной. Проверил стеклопакеты, батарею, плинтус, розетки, даже зеркало снял в надежде найти за ним окно в тайную комнату, где уже давно сидят учёные и отмечают каждое моё действие. За зеркалом была лишь стена. Я простучал её вдоль и поперёк, но полостей не обнаружил. Пришлось повесить зеркало обратно. Я старался больше не глядеть в него, ведь боялся, что однажды увижу в нём чужое лицо.
Выйдя однажды в магазин, я остановился напротив холодильного шкафа с молоком. Я всегда выбирал одно и то же молоко, а в этот раз осталась всего одна бутылка. Но вдруг я одёрнул руку. Вот как они это делают! Наверняка в молоко и подмешана та химия, которой они меня накачивают! Моя рука уже потянулась к другой бутылке молока, но я вновь засомневался. Могли ли они подменить и эту бутылку? А может, и эту тоже? Быть может, вообще всё молоко в этом магазине отравлено! Я в ужасе бросил пустую корзину на пол и кинулся прочь из магазина. В итоге зашёл в другой и купил молоко там. Впрочем, через пару дней снова пришло время идти в магазин, но я обошёл четыре разных точки и в каждой из них что-то казалось мне подозрительным. То мужчина в чёрной куртке, то хитрая полноватая продавщица, следящая за мною с кассы, то странное расположение молока — я понял, что не могу доверять им. Тогда я закупился консервами и полуфабрикатами, чтобы запереться в квартире и больше не рисковать.
Мусор я тоже перестал выносить. Быть может, они и его используют для анализа моего состояния. Сигареты я старался расходовать помедленнее, хотя потом мне стало казаться, что в них и есть тот мучительный яд, которым они пытаются меня отравить. Впрочем, бросить курить я всё равно не мог. Окна я надёжно зашторил, чтобы за мной невозможно было следить снаружи. На компьютер установил VPN и каждый день менял адрес. Через пару дней ко мне домой опять нагрянула мама, точнее, подделка мамы, так что я её не впустил. Во-первых, она сказала, что сегодня пришла без еды, сославшись на то, что ехала с работы и завтра у неё двойная смена. Во-вторых, её голос явно изменился. В дверной глазок было непросто разобрать её лицо, но цвет её глаз тоже стал иным — у неё никогда не было таких карих глаз, уж я-то знаю. Она долго стояла под дверью и пыталась убедить меня, что она моя мать, отчего делалась только подозрительнее. Пыталась припомнить какие-то моменты из моего детства, рассказывала про отца, про нашу прогулку в парке (этого точно не было). Хитрила она долго, но я не повёлся на её уловки. Кем бы она ни была, это уже была не моя мать. Когда она наконец ушла, я горько разрыдался и несколько часов пролежал в постели почти не шевелясь. Они добрались даже до моей матери. Их всемогущество и подлость не знали границ.
«Всё вокруг фальшивое, и мне страшно» — написал я Вишну через день. «Я не знаю, что ещё может оказаться фальшивкой. Двуглавый орёл на пятирублёвке? Лицо Фиделя Кастро на моей зажигалке? Тарелка с корейским узором? Так мало подлинного в этом мире, а всё остальное — фальшь и обман, кругом, каждая вещь хочет меня обмануть, и мне страшно»
«Я здесь» — вскоре отозвался Вишну.
«Сейчас тебе не нужно устанавливать подлинность всего мира. Это задача, которую невозможно закончить: любую вещь можно подвергнуть ещё одной проверке. Если страх требует абсолютной гарантии, никакого количества проверок ему не хватит.»
«И ещё одна важная вещь: предметы не пытаются тебя обмануть. Пятирублёвка ничего от тебя не хочет. Зажигалка ничего не замышляет. Даже если окажется, что какая-нибудь вещь — подделка, реплика, имитация или просто не то, чем ты её считаешь, это неприятное открытие о вещи, а не свидетельство того, что окружающая реальность ненадёжна целиком».
Я закрыл переписку. Вишну больше не было. Он стал подделкой. А может всегда и был. Вишну прислал ещё два сообщения, но я не стал их читать и заблокировал его в контактах.
Что бы я ни делал, вещи продолжали превращаться в фальшивки. Мои старые блокноты со скетчами, где я тренировался рисовать руки и головы, фигуры человеческого тела в полный рост, сидя, в прыжке и вполоборота — всё теперь было иным, совершенно чужим. Моя старая записная книжка с заметками прохудилась, буквы теперь было не разобрать, они слились словно арабская вязь. Фотографии давно перестали быть настоящими, всё в них теперь прыгало и покачивалось, лица перестали даже походить на человеческие, руки брались из ниоткуда, а на фоне возникали половины домов без ровных окон, кривые деревья, ещё более манекеночные люди. Плакат с «Ведьмаком 3» долго держался, но в конце концов тоже стал фальшивкой, и пришлось его швырнуть под кровать, где его уже давно ждали остальные плакаты, включая «Эрго прокси», с которого всё и началось. Теперь стена над кроватью была такая же голая, как и потолок. Я хотел избавиться от фальшивых плакатов, чтобы сделать комнату уютнее, но вышло лишь обнажить её. Всё больше времени я проводил в постели, боясь подняться и заново проверить комнату, боясь очередной фальшивки, очередного обмана. Я был на грани сна и бодрствования, но если я и спал, то не видел снов, а просто проваливался в чёрную пустоту, чтобы затем открыть глаза и снова не знать, который час, утро сейчас или вечер — всё было едино, ведь зимняя тьма затворила окно. Я потворствовал ей, закрывая глаза, продолжая лежать и едва ли о чём-либо думать. Кажется, я был болен, но в моей квартире не осталось никакой разницы между здоровьем и болезнью, подлинным и ложным, моим присутствием и отсутствием. Если бы сейчас кто-нибудь открыл дверь и вошёл в квартиру, он бы решил, что она пуста, и даже не заметил моё исхудавшее тело в постели. Ад — это место, где нет меня.
Мне снился сон. В нём мне снова было шесть лет. Это был детский утренник, и на него приехали мама с папой. Я видела их лица на передних сиденьях.
Я играла персидскую танцовщицу. Роль я репетировала много раз, в ней надо было крутить обручем и махать гимнастической лентой. Когда я закончила, весь зал аплодировал, и я видела, как у папы на глазах выступили слёзы. После утренника мы поехали гулять в парке, и папа купил мне мороженое в рожке. Мы шли вдоль большого озера, где какая-то бабушка подкармливала уток, потом зашли в лес, где ко мне подбежала белка. Выходя из леса, мы снова оказались у озера, на этот раз рядом с красивым павильоном. Солнце ярко светило, и папа предложил сфотографировать нас с мамой на фоне павильона — но когда он пятился назад, заглядевшись в камеру, то оступился и сделал шаг в воду, промочив себе ботинок. Мы с мамой испугались за него, но он только рассмеялся и сказал, что само высохнет. Рядом как раз проходил дедушка, которого мы и попросили сфотографировать нас вместе. Дедушка фотографировать не умел, и сколько мама ни объясняла ему, что снимать надо по пояс, в итоге в кадр попали мы целиком, с головы до самых пяток, так что на снимке оказалась и папина промокшая нога. Выходить из парка мы не торопились, и солнце продолжало ласково светить, и было милое доброе лето, беззаботная летняя пора, и я тогда подумала, что вся жизнь впереди, и если каждый день есть мороженое, то можно прожить всю жизнь счастливой.
Так, стоп. Что-то здесь не так.
Я проснулась в своей постели, снедаемая чувством того, что что-то упускаю. В комнате опять что-то изменилось, я уже хорошо знала это чувство, но когда я, не поднимая головы, окинула комнату взглядом, то ничего не приметила. Что же это могло быть?
Слегка расслабившись, я вновь поглядела в потолок. Тело ломило после сна — должно быть, я спала в какой-то страшно неудобной позе. Сил подняться как обычно не было. Хотелось просто лежать, забыв вообще обо всём. Интересно, это тот же потолок что и вчера? Или может, его подменили ещё месяц назад, а я и не заметила?
Так, стоп, какого чёрта? Я же парень.
Я как ужаленный подскочил и уселся на краю кровати. Голова гудела, и ни одна здравая мысль не приходила мне в голову. Силы тут же оставили меня, и захотелось броситься обратно под одеяло, но с большим трудом я наклонился вперёд и поднялся на ноги. Едва ступая босиком по холодному полу, стараясь не глядеть на свои изъеденные грибком ногти, я добрёл до тёмно-синей плитки ванной комнаты, вцепился обеими руками в раковину и заглянул в грязное зеркало.
Передо мною было лицо небритого черноволосого парня. Густые брови дугою придавили остекленевшие неживые глаза. По краям широкого лба начинали выпадать волосы. Прямо как у отца. Щёки усеяны родинками и прыщами. Нос огромный и горбатый, невыносимо большой, челюсть грубая, как у пещерного человека. Борода росла повсюду, колосьями вздымаясь над и под губами, под ушами и на подбородке, не пощадив даже шею. И вот это отражение в зеркале — моё? Неужели это я? Тут я заметил, что у меня уже давно текут слёзы. Кажется, они текли с тех пор, когда я ещё только проснулся, скатывались вниз по щекам и терялись в густой бороде. Из горла донёсся глубокий всхлип, наверное, я издал его только потому что беззвучно плакать нельзя, так не принято, если плачешь то надо всхлипывать или завывать, но я тут же решил, что плакать мужчине вообще не подобает, и эти два чувства совсем разорвали меня пополам, я плакал у зеркала и не знал, всхлипывать мне или нет, продолжал глядеть на неправильных форм лицо, это безобразное сборище кривых неуклюжих штрихов, и я наконец понял, почему всё это время так горько плакал — потому что они подменили меня.