Ксенофан и Сверхбог (его)

Диоген Лаэртий пишет, что Парменид был учеником Ксенофана, но это не точно, так как тот примкнул к пифагорейцу Аминию, чьим последователем и решил стать. Так в исторической традиции Ксенофан остался без ученика, при том, что и сам он, как утверждают некоторые свидетельства, не был чьим-то последователем. Более того, Лаэртий пишет, что Ксенофан был однажды продан в рабство и затем выкуплен пифагорейцами Пармениском и Орестадом. Пифагорейцы, они повсюду, а Ксенофан дожил как минимум до 92 лет, не имея постоянного места жительства. Этот человек прожил счастливую жизнь в скитаниях и поэзии – он сочинил эпические поэмы «Основание Колофана», «Колонизация Элеи Италийской». Да, это тот самый Ксенофан, который однажды поржал над метемпсихозом и рассказал анекдот, как Пифагор услышал в вое побитого щенка голос погибшего друга. Кажется, почему смеялся Ксенофан? Чему? Тому, что Пифагор верил в переселение душ, а он – нет? Пожалуй, скорее, самому факту убеждения Пифагора в том, что все именно так, как он говорит. Ибо Ксенофан заронил семя скептицизма в этот пестрый мир, чувак, которое проросло двумя ростками: теологическим и гносеологическим ростком соответственно.

Прежде всего досталось, конечно, Гомеру и Гесиоду. Зная, какими изображаются боги, скажем, у эфиопов или фракийцев, Ксенофан обнаружил повторяющиеся коды. Дело в том, что эфиопы изображают богов эфиопами, а фракийцы – фракийцами, со всеми их этими рыжими бородами и голубыми глазами. Вывод: представление об антропоморфной природе богов ложно в своей сути. Мы воспринимаем богов, такими, какими можем их воспринять в силу своей ограниченности. Более того, Ксенофана возмущало и то, что Гомер приписывает богам человеческие пороки. Эту отрицательную позицию по отношению к Гомеру потом будет развивать Платон, но с уже более практической целью. Ксенофан же отрицает не только антропоморфизм богов, но и их множественность.

Есть единственный бог, меж богов и людей величайший

Смертным отнюдь не подобный ни видом своим, ни мышленьем.

Введение Единого в…

Так Ксенофан вводит бога высшего порядка. Того самого, которого можно писать с большой буквы «Б», как бы это провокационно не выглядело. Представление о Боге носит пантеистический характер, появляется концепция Единого, от которой, может быть и отталкивался Парменид в своем учении о Бытии. Но нужно понимать, что нечто Единое, как основа, как первоначало, как главный принцип бытия, оно всегда было в центре античной философской мысли. Найти что-то одно самое главное и потом показать пацанам, чтобы те почувствовали себя неудачниками, осознав, как оно все на самом деле и что есть самое главное в этом мире, было и, пожалуй, есть цель философских поисков. И нечто Единое, как один единственный закон бытия, всегда пользовалось большим уважением и пристальным рассмотрением, чтобы удачнее его опровергнуть и ввести какое-нибудь свое Единое. Вот видите, друзья, я тоже ввел Единое, спонтанно так ввел, опираясь лишь на свои полоумные догадки, указал смысл философского поиска и думаю, что я дофига умный теперь. О тщета, о беспамятство и словесный понос, вы уничтожите этот мир.

Тем временем Бог Ксенофана не рожден, вечно пребывает на одном месте, мыслит всем своим существом и, надо полагать, ест тоже всей поверхностью тела, как Amoeba proteus, ибо он един и не может такого быть, чтобы одна его часть обладала тем, чем не обладает другая его часть (которой, конечно, нет). И, наконец, Бог совершенен в моральном отношении. Этот вот пункт о моральном совершенстве может показаться противоречием. Я мог бы спросить: а причем тут мораль? Неужто единый Бог все же обладает человеческими качествами, пусть теперь безупречными в моральном плане, но все же человеческими? Но нужно понимать, что все абсолютные предикаты, которые присущи Богу, не только не присущи человеку, но и непознаваемы, а значит, учреждены не человеком, а… Богом, наверно…

Познание и тщета

Отсюда и теория познания Ксенофана. Воспринимая мир, как множество, мы неизменно заблуждаемся. Наше суждение о мире – это лишь мнение о Боге, мнение об Истине, которое не имеет ничего общего с самим фактом существования этих двух, а они есть одно, конечно же. Причем Ксенофан не полностью отказывает человеческим возможностям достичь Истины. Он разделяет обладание Истиной и знание Истины. Дело в том, что мы можем обладать ею и не осознавать, что это так, погрязнув во множестве иных мнений. Так фракийцы могут быть все же правы, изображая своих богов рыжими и голубоглазыми. Могут быть правы лошади, которые, если бы имели такую возможность, тоже бы изображали богов в образе лошадей, как сетовал Ксенофан. Проблема лишь в том, что у нас нет никаких признаков, что это Истина, мы можем ею обладать, но не осознавать, и последнее, конечно же, имеет значительно большее значение. Мы приходим к тому, что Истина – это не конечный пункт цепи размышлений. Это нечто гипотетически существующее везде, но то, что мы не можем уловить по причине своей падонской природы. Это нечто учрежденное не нами, это то, до сих пор довлеющее над человеком, бремя абсолютной объективности, которое само по себе настолько выше нашего субъективизма, что кажется, что оно является субъективизмом кого-то еще. «Бога!» - выкрикивает Erochin c балкона четвертого этажа.

маленькая метафора

Вот тут-то мы и достаем наш кейс с метафорами, инструкцию достаем и начинаем собирать метафору «Режиссер, актеры и неизвестная пьеса». Режиссер стоит в зрительном зале, сцена освещена, а режиссер в тени. Он в тени, но, как мы понимаем, этот человек здесь самый главный, более того, он может появиться в любом месте, потому что может – он режиссер. Актеры играют пьесу на освещенной сцене, но вот беда – они не знают сценария. Не знают его вообще. Сидеть и просто курить нельзя. Необходимо играть пьесу, сценарий которой неизвестен. Приняв такое положение вещей, актеры играют наугад. Достигнув определенного уровня отчаяния, актеры начинают думать, что режиссер как-то пытается им показать, что именно нужно играть, а может быть и действительно пытается. Кто его знает? – концептуальный, а не риторический в данном случае вопрос. Так актеры начинают выдвигать разного рода мнения о том, что же все-таки следует играть. На сцене разворачивается даже какая-то драма, но пошлость одна и поверхностная туфта, само собой – актеры редко отличаются умом (и сообразительностью). Но может быть в какой-то момент их игра действительно соответствует сценарию, но никто об этом не знает. И вечная Истина тонет в болотце бесчисленных потуг ее отыскать. Актеры играют где-то и хорошо, умеют декламировать, пустить слезу, изобразить гневливого кролика, но осознать верную последовательность действий, осознать тот единый принцип, которому нужно следовать они не могут. Задумку автора они не могут разгадать.

Господа, видите, какого козла я запустил в огород непостижимой чувственным опытом, как и ограниченным человеческим разумением истины. Неотесанная вербализация и площадная аналогия, пусть даже метафора, но это синестезия второго порядка. Дополнительное нагромождение сопутствующих мыслей, ассоциаций, чувств, нагромождение, которое уводит нас в дебри ложных мнений. Друзья, рассмотрите эти странные символы. Одни более округлые, другие плоские, они называются «буквы». А вот это, например, «Ж», от него просто не по себе становится. Это все конские символы. И истина наша лошадиная, потому что и сами мы кони, и педали наши туги.

Если бы руки имели быки, или львы, или кони,

Если б писать, точно люди, умели они что угодно, -

Кони коням бы богов уподобили, образ бычачий

Дали б бессмертным быки; их наружностью каждый сравнил бы

С той породой, к какой он и сам на земле сопричислен.