Глобализация зависимости - Часть 3
Социальная проблема, а не медицинская
Зависимости -- как минимум, когда они массовые -- не столько медицинская проблема, сколько социальная.
Это одна из главных мыслей книги, о которой этот очерк. (Книга, напомню, называется "Глобализация зависимости"). Идея в следующем: чтобы зависимость стала массовой проблемой, недостаточно, чтобы в обороте был наркотик. Дело не в наркотике. Нужно ещё чтобы общество сделало людей готовыми, уязвимыми для зависимости. Больше того: чтобы возникла в ней потребность.
Вопрос: может ли такое быть? и если да — то как это происходит?
Часть 1 - Зависимость: взгляд из крысиного парка
Часть 2 - Ванкувер как прототип
Первый способ -- самый очевидный: социальное дно. Его мы уже видели на примере "плохих районов" в Канаде и США. Если в обществе есть социальное дно -- там будет зависимость. Те, кто скатился туда сверху, будут чувствовать себя настолько паршиво, что зависимость в самом деле станет им нужна: либо чтобы забыться, либо для саморазрушения, либо то и другое вместе. Ну а те, кто живет в этой обстановке с детства, -- просто впитают это как норму.
Но во-первых, проблемы с зависимостью не ограничиваются социальным дном. Во-вторых, они не ограничиваются только наркотиками. Эти два упрямых факта, в итоге, подводят нас к тому, что называется "теория разукорененности" (the dislocation theory of addiction).
Что такое "dislocation"? Что значит это слово? Было бы удобно его просто калькировать, но слово "дислокация", к сожалению, уже занято военными. Так что придется переводить.
Но как? Ведь это главный термин -- нужно передать и основной смысл, и смысловые оттенки. Причем максимально точно.
Буквально "dislocation" -- это вывих, смещение, сдвиг с некоего нормального и естественного места. (Вспоминается Гамлет: the time is out of joint -- "век вывихнул сустав".)
Но здесь про другое: в теории Александера "dislocation" -- это изоляция, атомизация, разукорененность.
У всех, наверное, был противоположный опыт: компании единомышленников, или душевного коллектива на работе. Когда мы по-настоящему вместе с кем-то, мы чувствуем себя на своем месте. Мы чувствуем, что даже если сейчас тяжело -- это всё не зря. "Они мне стали как родные", -- говорим мы потом. И едем на встречу однокурсников или, может быть, идем в поход с бывшими коллегами.
Это состояние великий психолог Эрик Эриксон назвал "психосоциальная интеграция". Долгое отсутствие психосоциальной интеграции и есть разукорененность.
Идея в том, что есть некая тонкая связь между социальным -- тем, что между людьми -- и психическим -- тем, что внутри у каждого.
"Тонкая" -- потому что есть и прямой, очевидный уровень: в коллективе тебя хвалят или троллят, презирают или уважают. Здесь речь о другом: у человека, кроме базовых потребностей, есть еще потребность проявлять верность -- и получать верность в ответ. Эта потребность реализуется только вступлением в сообщество: человек заявляет свою верность сообществу, а сообщество признаёт его своим, "одним из нас". И есть какая-то химия, которая срабатывает и запускает эти процессы -- ну, или не срабатывает. Но только когда мы ощущаем эту связь, когда мы свободно отдаем и получаем верность, мы чувствуем себя по-настоящему живыми.
Это основы теории идентичности, автором которой и является Эриксон. Вы, возможно, узнали в этом описании традиционные практики инициации -- но речь не только о них.
Не обязательно проводить формальный обряд инициации, чтобы эта химия заработала. Вот что писал Антуан де Сент-Экзюпери, который во время Второй мировой служил военным летчиком:
...Я люблю группу 2/33. [2/33 -- эскадрилья, в которой служил Экзюпери -- прим В.В.Г.] ... И теперь, возвращаясь из Арраса [с опасного задания], я больше, чем когда-либо, принадлежу своей группе. Я связал себя с нею еще одной нитью. Во мне укрепилось это чувство общности, наслаждаться которым можно только в тишине. Израэль и Гавуаль бывали, возможно, в еще худших переделках, чем я. Израэль не вернулся. Но с моей сегодняшней прогулки я тоже возвращаюсь только чудом. Она дает мне еще большее право сесть за общий стол и молчать вместе с ними. Это право покупается дорогой ценой. Но и стоит оно очень дорого — право быть.
Когда этой связи нет -- человек страдает. Сначала не сильно: к тому же, он мобилизуется и пытается заполнить пустоту. Но если он долго не может восстановить интеграцию -- состояние становится невыносимым. И тогда зависимость (то есть, уход с головой в какую-то одну деятельность или привычку) помогает смягчить боль. То есть, зависимость становится адаптивна, "полезна", нужна.
Однако, нужно понимать: чтобы произвести психосоциальную интеграцию, недостаточно просто кучковаться. У проблемы два уровня: во-первых, нужно сообщество, а во-вторых -- нарратив: глобальная история о мире, жизни и вообще, на которую сообщество ориентируется, и в которой вообще-то оно живет.
(рассмотреть картину можно здесь)
У Ахматовой есть известные строки (речь шла о блокаде Ленинграда):
Мы знаем, что ныне лежит на весах,И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах -- И мужество нас не покинет.
-- так вот: в этом "и что совершается ныне" и есть сердцевина всякого большого нарратива. Любое сообщество собирается вокруг некоего чувства того, что ныне лежит на весах, и что совершается ныне -- и пока это чувство есть, сообщество живо. Но само это ощущение коренится в большом нарративе "о мире, жизни и вообще", которым сообщество рассказывает себе мир, что в нем происходит -- и какова, собственно, наша роль в этом сюжете.
Вокруг этой роли и собирается сообщество. Эта роль (ещё говорят "идентичность") определяет то, кем считают, кем видят себя его члены.
Таким образом получается, что смысл и связи -- психическое и социальное -- перетекают одно в другое и поддерживают друг друга. Связь невозможна без смысла, но и смысл невозможен без связи.
Прошу прощения за то, что, может, скатываюсь в конспект: вынужденно пишу пунктиром. И так уж очень много получилось про идентичность, а дело ведь не только в ней. Теории идентичности я обязательно посвящу отдельный очерк -- тем более, что рассказать её в двух словах -- непросто. Пока зафиксируем главное: разукорененность (dislocation) есть долгое отсутствие психосоциальной интеграции.
Проще говоря, это состояние когда для тебя на свете нет по-настоящему "своих".
Своих -- т.е. тех, кому ты (лично ты) был бы нужен. Своих -- для кого твоя жизнь что-то значит. Своих -- то есть, людей, с которыми ты связан взаимной верностью: "один за всех и все за одного" -- это не только красивая фраза, и не только фанатский лозунг: это формула любого сообщества, суть сообщества вообще.
Можно сказать, что это наивно, и таких отношений в реальной жизни не бывает. Но это не так: все отношения, которые для нас значимы, включают надежду на что-то подобное -- и как только она умирает, умирают для нас и отношения. Поэтому и наоборот -- тоже верно: пока есть отношения -- есть надежда и верность. Всё исчезает одновременно. Отношения с другом, с женой, с кругом единомышленников -- все они живы только пока есть свободный, добровольный "обмен" верностью.
Но, конечно, есть один фактор, который сильно мешает возникновению таких отношений: это жизнь в высоко конкурентной среде. При королевском дворе, в балетной труппе, при жесткой профессиональной и коммерческой конкуренции. Ну так в этих условиях люди как раз и страдают от разукорененности в самом чистом виде. "В ледяной воде эгоистического расчета..."
Ещё одно: возможно, слова "надежда" и "верность" вам что-то напомнили, вызвали какие-то ассоциации с христианством. Это неслучайно: уникальным предложением христианских общин в жестоком мире Империи была именно братская любовь. Не случайно апостол Павел писал в послании к одной из общин:
Умоляем также вас, братия: вразумляйте бесчинных, утешайте малодушных, поддерживайте слабых, будьте долготерпеливы ко всем. Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло; но всегда ищите добра и друг другу и всем. Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите (...) Духа не угашайте. Пророчества не уничижайте. Все испытывайте, хорошего держитесь.
Потребность человека в психосоциальной интеграции -- это константа. Возможно, поэтому христианство стало тем, чем стало -- хотя начинало как маленькая секта внутри иудаизма. Ну а культы Изиды и Осириса, Митры и т.д. канули в лету -- хотя стартовые позиции у них были несравнимо лучше.
Характерно, что эти послания безоговорочно вошли в канон христианской литературы -- да не просто в канон, а прямо в Библию. Хотя это были просто письма -- они были написаны по случаю и адресованы конкретным людям. Однако выбросить из канона "послания" ни у кого мысли не возникло. Всё это может объясняться только одним: огромной низовой популярностью писем. Видимо, их начали копировать еще при жизни Павла.
Собственно, до сих пор это одна из немногих частей Библии -- наряду с книгой пророка Исайи -- пользующаяся популярностью не только у христиан, но и у неверующих. Исайю вспоминали вообще все -- от Белинского до Фромма, а о Павле написал прекрасную книгу французский философ-марксист Ален Бадью.
Три принципа теории разукорененности
На верхнем уровне, теория Александера состоит из трех тезисов.
- Психосоциальная интеграция необходима.
- Зависимость -- это способ адаптации к отсутствию психосоциальной интеграции (к разукорененности).
- Рыночное общество подрывает психосоциальную интеграцию (т.е. постоянно производит разукорененность).
Александер называет эти тезисы "principles" -- основания, положения, начала. Сама книга разделена на две части: в первой он излагает тезисы и потом приводит свидетельства (evidence) в пользу каждого из них. Во второй -- обсуждает то, как возникающая в результате эпидемия зависимости влияет на общество.
Мы подробно поговорим о каждом тезисе дальше -- но сначала нужно разобраться с еще одним, четвертым.
Вторая часть книги тоже важна: в ней неявно содержится еще один, очень важный тезис. А именно: если сама организация современного общества производит разукорененность, а разукорененность порождает зависимость -- то и общество будет постепенно меняться.
Если зависимых людей в обществе становится много -- само общество начинает работать иначе. Например, появляются новые экономические ниши -- и в них растут целые индустрии, которые прямо подстраиваютя под этот тип аудитории.
Индустрия мобильных игр получает 50% своей выручки от 0,15% заядлых игроков. То есть, кто-то поиграл немного и вышел -- но 0,15% игроков там натурально зарплату проигрывают (а то и машину). И именно на эти деньги существует индустрия.
Совершенствуются технологии создания продуктов, вызывающих привыкание. Например, до 2016 года проходила специальная конференция по этой теме. Конференция сейчас закрылась -- зато по-прежнему есть книги. Ну и наконец, UX-отделы айтишных фирм -- это не только про то, чтобы нам с вами было удобно, но и про поиск максимального привыкания к продукту.
С другой стороны -- паттерны зависимого поведения становятся нормой: например, во многих местах мира сейчас перешли к стратегии "снижения вреда". Полицейские облавы постепенно заменяет раздача бесплатных шприцов, медосмотры, специальные безопасные места для уколов и так далее.
Это не свидетельство знаменитого загнивания Запада (тм) -- и не только свидетельство гуманизма. Во многом, зависимость просто признают как факт -- потому что сделать с ней ничего не получается. Можно лишь снизить вред до минимально возможного. На большее рассчитывать не приходится.
То есть, сначала общество порождает зависимость -- а потом уже зависимость трансформирует общество. Эти процессы идут параллельно -- может быть, с небольшим отставанием один от другого.
Континуум ("чуть-чуть зависимые")
Еще один важный момент: определение зависимости.
Мы уже поднимали этот вопрос в конце прошлой главы: где проходит граница между "не, это еще норма" и "ооо, это уже зависимость"?
Ответ таков: с точки зрения Александера, четкой границы нет, это континуум. Есть зависимое поведение -- это когда человек компенсирует нехватку психосоциальной интеграции какой-то привычкой. В пределе, когда речь о полном сужении жизни к одной привычке (соцсетям, игрушкам, работе, идеологии, алкоголю или наркотикам), мы говорим о тяжелой зависимости. Но между этим воображаемым пределом и столько же условным состоянием абсолютной свободы от зависимостей есть целая полоса промежуточных состояний.
Словом, есть масса состояний, когда человек "слегка зависим": когда зависимое поведение еще не поглотило всю его жизнь -- но уже заняло в ней какое-то место.
Штука вся в том, что именно таких случаев -- огромное большинство. :)
Много кто курит -- но мало кто курит по пять пачек в день. Много кто сидит в телефоне по два-три часа каждый день, но мало кто -- по двенадцать.
Из этих примеров видно, что таких "чуть-чуть зависимых" вполне может оказаться больше половины человечества. И если говорить о том, как зависимость преобразовывает общество -- то львиная доля этого преобразования происходит именно через массу "чуть-чуть зависимых". Ну, то есть, обычных людей -- вроде нас с вами.
В случае мобильных игр динамика одна: там основной доход приносят заядные игроки, а остальные все -- мелкая рыба. Но бывает и по-другому: такие места как это возникают в том числе из-за раздутого спроса на товары широкого потребления:
Таковы основные тезисы теории разукорененности: три явных и ещё один.
Четвертый -- учитывая всё сказанное -- может быть, самый важный. Но прежде чем двигаться дальше, нужно разобраться с первыми тремя. Что именно они значат? Какие свидетельства есть в их пользу?
Не окажется ли на поверку, что это очередной хипповский миф о золотом веке, где кругом мир и любовь -- и все чуваки такие, ну, в доску свои -- все на одной волне, понимаешь?