Воспоминание против хроники
«Небольшая книга оказывается предельно сжата, свободна от необязательности рассказа — это разговор, разворачивающийся в плоскости не повествования, а осмысления, — отсюда и редкость детали: … очередной персонаж не описывается, а вводится одной репликой, становясь еще одной точкой для работы над историей. … прошлое, „былое“ существует лишь в едином потоке с „думами“, и свободно от иллюзии автономности, которую создает хроникальное повествование …»
Вчера дочитал книгу Андрея Тесли «Цельность фрагментарного». Тесля — специалист по русской интеллектуальной истории, удивительно тонкий писатель, чьим способом письма я, если честно, восхищаюсь.
Книга, в основном, — о нескольких сюжетах русской истории 19го и начала 20го века. Но в этом отрывке меня заинтересовало другое.
Здесь вводится тема, очень важная для меня и вообще для любого человека, всерьёз интересующегося историей: о характерных иллюзиях, которые создает хроника, последовательный рассказ. Кажется, что можно беспристрастно рассказать прошлое, просто перечислив детали и факты — но на самом деле сам отбор материала всегда подчинен некой логике, структурирован намерением рассказчика и его предпочтениями. Поэтому самый добросовестный рассказ несет на себе отпечаток этого отбора.
Например, если намерение рассказчика — дать объективную картину прошлого, рассказ будет структурирован тем, каким инструментам исследования он доверяет, на какие полагается больше всего. Их результаты выйдут на первый план, а другое — то, что они не регистрируют — отойдет на второй или вовсе исчезнет.
В конце концов, за решением рассказчика начать хронику всегда стоят какие-то обстоятельства. Рассказ ведет человек — если бы мотива не было, хроника бы просто не началась. А мотивы рассказчика всегда коренятся в чем-то другом, помимо самого рассказа: в каких-то симпатиях и антипатиях, надеждах и страхах — и это тоже влияет на принцип отбора.
Таким образом, хроника всё равно во многом определяется извне: вмещающим её в себя процессом осмысления жизни — making sense, как говорят по-английски. (Либо, в худшем случае — процессом выживания или стяжания каких-то благ.) Однако, если слушать последовательное повествование достаточно долго, возникает иллюзия автономности хроники: иллюзия, что человек может изложить факты, не внося ничего своего.
Повествуя, конечно, мы всегда осмысляем: как ни рассказывай — неизбежно происходит отбор деталей, внутреннее деление их на более важные и неважные; отбрасываются целые сюжеты и персонажи — не принадлежащие этому рассказу, этой истории — и просто те, что сделали бы её слишком длинной, слишком утомительной для читателя/собеседника.
Чем больше времени мы можем посвятить рассказу, тем больше подробностей можно сохранить. Напряжение отбора снижается, рассказ течет неспешнее и шире — но тут же в нем появляется необязательное: люди, сюжеты, детали, без которых можно было обойтись: те, без которых рассказ — какая-то его основная фигура — устоял бы, сохранился, а может — стал легче, яснее, изящнее, убедительнее.
Ситуация, когда слушатели заинтересованы и готовы долго слушать, позволяет сделать рассказ долгим и обстоятельным; замахнуться на написание полной картины — но одновременно в таком рассказе появляются детали, которые равны сами себе — и случайны по отношению к интенции рассказчика, к смыслу рассказа.
Это режим хроники, где в центре внимания — именно фиксация событий, описание былого, хранение фактов. В пределе он переходит к чистому самоценному перечислению деталей, одним эталоном которого можно, наверное, считать гомеровский "список кораблей", а другим — техническую, программную, медицинскую документацию — своеобразный технический эпос нашей эпохи, всегда устремленный к полному и однозначному описанию предмета.
«…стержень 8 входит во втулку 11, посредством чего производится передача крутящего момента на редуктор, подробнее см. рисунок 4.12…»
«…Сокращением мышц языка пищевой комок прижимается к нёбу и проталкивается через зев. При этом мягкое нёбо оттягивается кверху. Таким образом, носовая часть глотки полностью отделяется от ротовой…»
Антиподом хроники — другим режимом повествования, альтернативой — как ни странно, является воспоминание. И — что по-настоящему интересно — воспоминание в этом контексте буквально совпадает с другой категорией: с осмыслением.
Режим осмысления — это то, во что мы погружаемся каждый раз, когда вспоминаем, раздумываем. И, что немаловажно, то же самое происходит, когда мы должны кратко поведать о своей жизни другому.
В такси или в очереди естественные ограничения заставляют очень быстро выбирать детали; времени на анализ сюжета нет вообще — об этом не возникает даже мысли. Мы просто вынуждены мгновенно выбрать направление, "то, в чем смысл" этой истории — и сразу рассказывать, сообразуясь с ним намерением.
То же самое и с разговором длинным, неторопливым. Здесь действуют те же правила, потому что даже длинный разговор всё время скользит между темами и сюжетами — а кроме того, собеседник устает. Поэтому, в идеале, каждая деталь должна быть точкой извлечения смысла — иначе есть риск, что весь разговор окажется бессмысленным, пустым.
"...появляющийся в биографии очередной персонаж ... вводится одной репликой, становясь еще одной точкой работы над историей..."
Это требование вытекает не из какого-то этического или философского максимализма — ровно наоборот. Просто момент, когда мы наконец доберемся до сути, может вообще не наступить — или застать собеседника настолько уставшим, что смысла в этом уже никакого.
Просто потому, что другой устает, отвлекается, сам хочет говорить, нужно в каждый момент быть собранным и совершать усилие собирания: собирания опыта в целое, извлечения смысла — recollection. Смысл должен извлекаться в каждом моменте, всё время. Это, конечно, очень непросто — но именно эта безумная требовательность, которая заставляет очень интенсивно работать душой, делает осмысленный долгий разговор — беседу — невероятным духовным упражнением.
(Кстати, любопытное совпадение: другое название книги Тесли — "Русские беседы". Так называется четырехтомник, в который входит тот том, который я вчера дочитал.)
С другой стороны, разговор всегда начинается воспоминанием. Разговаривая, мы всегда начинаем с рассказа, а значит — с воспоминания: мы рассказываем что-то, что с нами было. Даже пересказывая прочитанное мы неизбежно рассказываем о том, что случилось (1) с нами (2) когда мы читали (3). Такое здесь-и-сейчас-вспоминание — и есть фундаментальная альтернатива "хронике", тип письма и речи, центрированный не вокруг перечисления деталей, а вокруг извлечения смысла.
В английском значение "вспоминать", "припоминать" выражается словом to recall. Это неслучайное слово. Во-первых, здесь очевиден корень call, т.е. "зов", "призыв", а во-вторых — приставка re-, означающая повторение действия. Вспоминая, мы заново-призываем какие-то впечатления прошлого, призываем их будто нечто живое — для того, чтобы снова вступить с ними в контакт.
"Вы снова здесь, изменчивые тени..." — так начинается "Фауст" Гёте. Но само это событие: явление призраков родом из прошлого — это начало любого человеческого разговора. Иначе он просто не будет человеческим, личным, относящимся лично ко мне и через это к нам — а останется энциклопедической справкой или чем-то в таком роде.
Зачем мы призываем тени, зачем делаем re-calling? Для того, чтобы с ними "поговорить": заново соприкоснуться и войти в сообщение, связь.
Насущное отходит вдаль, а давность, Приблизившись, приобретает явность.
Но это только первая фаза. Вызвав из прошлого некое впечатление со всеми его тенями — или, наоборот, некую персону-тень, и с ней весь объем связанных впечатлений — нужно найти и способ прекратить общение. И "завершить сеанс" воспоминания бывает куда сложнее, чем начать.
Для этого увиденному нужно подвести итог, сделать какой-то вывод, сформировать некий сухой остаток. Да, несомненно, это прекращает опыт, прерывает контакт, выстроенный только что — но именно это и нужно сделать на каком-то этапе. Иначе прошлое невозможно отправить обратно в прошлое, а себя — вернуть настоящему, вернуться в здесь-и-сейчас.
Чтобы вернуться по-настоящему в настоящее, нужно как-то поставить прошлое обратно на полку. А для этого — необходимо взвесить увиденное, измерить его, зафиксировать, подвести итог.
В конечном счете, обращаясь к воспоминаниям, мы каждый раз заново решаем, что они (для нас) значат. Без этого невозможно запечатать портал, который мы открыли, обратившись к прошлое, отправив зов в пространство изменчивых теней.
Всё это вместе называется можно назвать recollection -- другое английское слово для "воспоминания". Recollection -- это заново-собирание прожитого опыта, который сначала вызывается из прошлого, а затем подытоживается, собирается в какой-то обозримый, ощутимый итог.
Именно это и должно осуществляться в разговоре, в беседе — причем осуществляться достаточно быстро, учитывая то, что собеседник утомляется, отвлекается, да и сам что-то хочет сказать.
Эти два фактора: то, что рассказ относится ко мне персонально и необходимость работы над общим смыслом в каждой детали — и определяют режим осмысления в его отличии от режима хроники.
В конечном счете, осмысление-вспоминание — есть некое заново-взвешивание прошлого на каких-то внутренних весах. Для этого его сначала нужно "распаковать" — совершить re-calling прошлого — и войти с этим в контакт ("вы снова здесь, изменчивые тени...") — а потом заново подытожить увиденное, почувствованное, пережитое.
Пренебрегая первым, мы толчем воду в ступе, совершая может быть очень умный и даже глубокий — но абсолютно ненужный разговор. Пренебрегая вторым — или просто терпя в этом неудачу — мы наживаем невроз.
(Что тоже, впрочем, нормально: может быть, только они — опыты, которые мы не знаем как вместить, понять, подытожить — какой, черт возьми, ВЫВОД из этого можно сделать?.. — только они и придают жизни какой-то сквозной смысл. Может быть, направленность жизни придает опыт, который мы не смогли переварить вчера — но, может быть, сможем охватить завтра. Вдобавок, это задает необходимость внутреннего роста.)
Такова структура "режима осмысления", о котором пишет Тесля.
Однако в нашей повседневной жизни есть одна практика, где событие осмысления, таинство осмысления — распаковки и проживания воспоминаний — становится публичным, и даже суперпубличным: это интервью.
Интервью — это продукт, созданный специально чтобы вы могли подглядывать за процессом recollection у интересных вам людей. Это возможность вытащить человека, обладающего уникальным (по крайней мере, интересным кому-то) опытом под камеру и присутствовать при том, как он его заново собирает.
Таким образом мы приобщаемся к чужому опыту — и даже больше: к самому моменту осмысления, извлечения смысла из прожитого.
Кстати, вряд ли совпадение, что размышление, с которого начинается эта статья, пришло Тесле в рецензии на книгу интервью.
На этом можно было бы и закончить — но пока я писал этот текст, появилась еще одна мысль, и она настоятельно требует поместить её здесь.
У Блока есть очень известные строки:
Пускай же всё пройдет неспешно, Что в мире свято, что в нем грешно Сквозь жар души, сквозь хлад ума.
Это отрывок из пролога к поэме "Возмездие". Блок описывает некий внутренний процесс и сравнивает его с манипуляциями кузнеца, создающего волшебное оружие:
Твой взгляд – да будет тверд и ясен. Сотри случайные черты – И ты увидишь: мир прекрасен. Познай, где свет, поймешь, где тьма. Пускай же все пройдет неспешно, Что в мире свято, что в нем грешно, Сквозь жар души, сквозь хлад ума. Так Зигфрид правит меч над горном: То в красный уголь обратит, То быстро в воду погрузит – И зашипит, и станет черным Любимцу вверенный клинок…
Случайно ли, что наши размышления о воспоминании — и строчки из блоковского пролога демонстрируют ряд очевидных совпадений?
Жар души... Хлад ума... Стирание случайных черт (!)...
(Возможно, это тоже важно: Зигфрид не просто куёт клинок, он восстанавливает из осколков легендарный Нотунг. То есть, происходит буквально собирание — recollection.)
Одна деталь, впрочем, остается непонятной: почему меч? Что это значит? Это просто для патетичности — и для отсылки к Вагнеру (нужно ведь допустить и такое) — или всё-таки нет?
Позволю себе предложить интерпретацию.
Занимаясь воспоминанием, мы в итоге получаем выводы, которые для нас обладают особой весомостью. В отличие от других, полученных чистым анализом, идущих только от ума — они укоренены в опытах, которые так или иначе нас потрясли — и поэтому они имеют для нас особое значение.
В них — как в некоем магическом предмете — запечатана какая-то наша внутренняя драма. Они по-настоящему наши, в отличие от пенопластовых советов чистого разума.
Поэтому, в отличие от выводов чисто умственных, по ним действительно можно жить. Помните, Иван Карамазов кричал: "...но ведь это же только эвклидовская дичь! Ведь жить же по ней я не могу согласиться!"
Когда пытаешься жить по выводам чисто рассудочным — в лучшем случае, чувствуешь, что живешь "как правильно", а не "как хочется", живешь как бы не свою жизнь. А вот то, что рождается в режиме осмысления — то есть, итог/ясность/внутреннее решение, запечатавшее собой какое-то значимое воспоминание — позволяет подчинить себя разуму (привет, Сократ!), не потеряв контакт с сердцем.