выдержка. ц.в.е.т.
часть первая
половина дня позади, я сдал отчет и жду. жду, что скажут главные люди.
а я боюсь всех этих главных людей. хотя я сдал отчет вовремя, и сам отчет неплохой, честно, а все равно мне страшно. неужели я их, главных людей, боюсь? страшно не то, что меня поругают, а страшно, что так будет всегда. нет, страшно, что они это запомнят.
страшно, что я буду сидеть тут и пытаться подражать людям вокруг. я буду стирать в переписках книжные “ха-ха-ха”, или слишком ровные и подозрительные “хахаха”, на общепринятые “хвпхахпвххвхвъ”.
я даже сейчас это написал не по-настоящему.
а как? не бояться. я попробую сесть как-то иначе, попробую переставить стул, расстегну пуговицу на легком мягком от постоянной глажки воротнике рубашки. страх не уходит.
чего же? я боюсь. я боюсь, что я среди восьми миллиардов.
я только сейчас посредственный, или я всегда им был? надо уехать.
в Москве или в Петербурге я бы точно не был посредственным.
нет, там я был бы таким же. а что? тогда делать.
надо как-то обратить на себя внимание. я сделаю лицо посложнее и вздохну. а вокруг только кресла, двери и мертвые мухи внутри ламп. никто не смотрит, а зря, посмотреть стоило бы. пыль осела не на архивных делах и материалах, а на наших глазах. пыль это не когда грязно и хочется чихать, это когда даже самые яркие цвета вдруг становятся тусклыми, когда все вокруг серо. даже серого нет. нет цвета.
я сижу на своем рабочем месте, волнуюсь.
у меня трясутся руки немного, и вот вылетает из рук черная гелевая ручка. случайно. и падает на оранжевый пол. так начинается история.
я сижу и думаю, а что если не поднимать ее.
мысли, как в детстве, когда идешь по улице и думаешь, а что если упасть на землю и лежать, люди будут подходить, пытаться поднять, а я буду лежать. без цели лежать, лежать просто чтобы узнать, что будет.
всегда поднимаю, а что? если не поднимать.
а что? если уйти домой пораньше — человек я в конце концов или кто?
я не первый раз хочу, не первый раз рвусь. дайте убежать отсюда, не могу больше сидеть тут. оранжевый цвет вокруг. если бы оранжевый был человеком, то он был бы похож на меня: черная одежда, тяжелые ботинки, раболепие и лайкейство.
я ушел с работы пораньше. выбежал из белой двери, а на улице уже темно. вот он город. у города нет характера, у него есть лужи снега талого. талого от прогрева желтого лиаза 677. и вот в этих лужах отражаемся я и мой характер.
я приложил карту кондукторше, как лоб к иконе — с надеждой, что там еще что-то осталось. облокотился на перила и включил ивана кучина - человек в телогрейке.
в окне автобуса оранжевые огни, оранжевые окна, оранжевые фары. и голубые гирлянды на здании вокзала.
а что? если не ехать домой, а выйти сейчас у автовокзала и поехать искать Барановские концы. надо найти их самому.
самое удивительное, что все знают, где лежат Барановские концы, как к ним лучше и быстрее добраться. все знают, как отличить поддельный Сундук от настоящего: какого цвета у него крышка, какого цвета обивка внутри. у кого-то обивка бордовая бархатная, как Гроб. у кого-то черная кожаная, как салон gls. у людей на этот счет разные мнения. так бывает.
я вышел с автобуса. передо мной здание вокзала, которое, обычно, похоже на здание, но которое сейчас похоже на памятник Идолу. это не свет так падает, это мы все падаем. падаем уже довольно давно, и до сих пор непонятно, когда же мы наконец разобьемся; или хотя бы проснемся и вспомним, что мы дети, а вся наша жизнь была сном, во время которого, говорят, растут.
я подошел к Вокзалу поближе. теперь я точно понял, что это и есть Идол. С какой бы стороны я не подошел бы к НЕМУ, мне всегда казалось, что Вокзал всегда стоит ко мне боком, точнее сидит ко мне боком, потому что памятник представлял собой слабака-полубога, сидящего на каком-то старом офисном кресле. ОН сидит в этом кресле и всё знает, но не может встать. что? ОН может сделать, если обладает всем в мире. когда ты мал в мире, ты можешь быть свободнее и проще. когда ты велик в мире, ты скован, все видят, что? ты делаешь, все смотрят.
вон ОН — Идол: конечно, у НЕГО страшное лицо, хочется подчиниться просто потому, что ОН больше меня. я бы валялся в ногах, лишь бы ОН сказал мне, как жить и что делать. но я знаю, что, на самом деле, мне хочется бежать прочь, пока я еще не успел ЕМУ услужить.
нет ничего более отталкивающего, чем эта темная фигура, сидящая в офисном кресле, сделанном из светло-оранжевой краски, которой покрывают всё, что реставрируют. руки Идола лежат на подлокотниках, лишь сморщенные от собственной силы кисти неестественно свисают вниз, будто они скребут метровыми ногтями невидимую твердь воздуха.
Идолу просто больно, лицо изображает припадок. любому было бы больно от такого количества власти.
я как-то читал в одной цветастой рекламке, что от власти у человека развивается геморрой.
в той рекламке, кстати, как раз рекламировали лекарство. его название я забыл. но помню еще советы мужичков. мужички советуют разные глупости, но вчера мне попался такой совет: “ты совесть вспомни”. я утром еще искал этот журналик, но видимо его уже украл кто-то. или конфисковали уполномоченные люди “больших людей”.
вообще эти советы помещают на обороте журналиков с анекдотами. это такие журналики, где каждый нарисованный мужчина имеет огромные мышцы, или огромное пузо, и каждая нарисованная женщина имеет огромную грудь.
когда я был маленький, мой дед часто покупал такие и показывал мне какие-то более-менее приличные анекдоты оттуда. но я тайком брал и читал их все. наверное, поэтому я нормально отношусь к уродству. наверное, поэтому меня тошнит не сразу. думая об этом, я подошел к вокзалу ближе
на его месте больше не было никакого идола. наверное, меня просто подводит зрение. на месте идола стоял тот привычный мне автовокзал.
Странно, у платформы в это время суток стояла только одна газелька неприметного цвета. она дышала, как толстая старуха. газелька явно должна была отправиться с минуты на минуту (этот момент всегда можно определить по водителю, который стучит ботинками по черным кусочкам асфальта сначала у платформы, а затем перед дверью в газель).
я подошел ближе, водитель заметил меня и махнул мне рукой:
“На Барановские? Поехали. Билет у меня брать: кассирши уже с****ли”
разве туда возят? я присмотрелся к старухе — все окна завешены ветошью. иногда окна подергивались, и оттуда выглядывала старуха, которая нетерпеливо ждала отправки. иногда выглядывали дети, которые, как старуха, нетерпеливо ждали отправки.
я заметил на корпусе множество царапин и вмятин. человек не смог бы оставить таких.
я думаю, это Чудовище ЯГ-МОРТ. ОНО гналось за старухой, пыталось вцепиться чем-то, пыталось смять ее. ОНО не хочет, чтобы кто-то добрался до Сундука.
я заплатил водителю рублей пятьсот, сдачу он пообещал отдать по пути.
я зашел в салон. все места заняты кроме одного. я сел на него. место узкое, еще и на колесе, даже невысокому человеку там негде было бы поставить ноги, про такие места говорят: “коленки в уши упираются”, окно, как не окно. я видел сквозь него лишь смену цвета и света.
в салоне все молчат, хотя я и пытался завязать разговор, спросив что-то обычное по типу: “Верите ли вы в инопланетян”, “что такое добро и зло”, “илон маск — мошенник, или нет”. все молчат.
мы выехали из города. двухполосная дорога, заброшенные посты ДПС на обочине, трактора сметающие снег. для меня каждая поездка — романтика. что эта поездка для водителя? неужели для него поездка за Барановскими концами! — это лишь поездка “на барановские”. даже такая поездка затирается, как затерлось для меня православие, как затерлась для меня работа, как затерлись для меня школьные годы, как затерлась для меня жизнь.
что не затирается? я думаю, не затирается то, что внутри Сундука. Сундук прячет свои внутренности от Яг-Морта, но Яг-Морт прячет Сундук от меня.
после пары остановок половина газельки опустела, и я пересел на место поудобнее. окна были не лучше.
я немного задремал. мне приснилось, что я превратился в кота. котом я жил в какой-то семье в частном доме на улице Берии. муж с женой ссорились, а меня гладил их сын, мальчик лет пяти. ссора была из-за того, что муж, собираясь на ночную смену, решил сварить себе три десятка яиц и взять их с собой. и проблема была не в количестве яиц, а в том, что открыв кастрюлю, муж нашел в ней ПМ. еще совсем горячий ПМ.
и вот они пытались выяснить, как он туда попал. каждый сваливал вину друг на друга. муж подозревал жену в измене с участковым, а жена обижалась, и в ответ подозревала, что всё это проделки пропавшего друга мужа. друг служил и в Афганистане, и в Чечне.
одно время он объявлялся, и был он странный. а потом пропал.
и вот винили они друг друга, а у меня было ощущение, что это я виноват. будто это я подложил этот ПМ, или просто даже не уследил, не услышал, будучи котом, как ночью кто-то прокрался в дом.
говорят, сон длится меньше минуты. меня всегда удивляло, как много информации в себя он может вместить. когда я во сне, то знаю не только то, что происходит во сне. получается так, будто внутри моей головы уже заложен контекст происходящего во сне. все там имеет свою обычную предысторию. внутри сна все кажется нормальным, и я всегда следую его сценарию.
сон закончился тем, что я побежал за хозяином через дорогу и меня сбила машина.
часть вторая
я проснулся от резкого шума.
мы сделали остановку, на которой, видимо, вышли последние пассажиры, так как в старухе никого кроме меня не было.
в окнах — муть. я решил выйти из газели, чтобы поискать водителя и спросить, далеко ли еще ехать, и можно ли пересесть к нему, на передние места.
я открыл тяжелую дверь.
звезды были чуть меньше, чем обычно. вероятно это были посланники больших людей, которые ищут меня. они смотрят за мной. хотя нет, я слишком мал для них, чтобы они могли отличить меня с такой высоты от водителя газельки.
вокруг тяжелые сосны, вдалеке в кювете на боку лежал толстяк-икарус с горящими фарами, напротив — роллс-ройс, раздавленный, противный сморчок-слизнячок, он лежит на спинке и перебирает колесами, как лапками, в воздухе.
на дороге у газельки кто-то лежал. крови не было, только длинный тормозной путь.
я подбежал ближе — это был мой водитель. он пролежал так без сознания около часа, или даже двух, судя по количеству снега, покрывавшего его.
я кое-как взял водителя и с трудом затащил в салон. там явно теплее, чем на дороге. однако даже старуха остывала.
скорее завести машину, на таком холоде глушить двигатель надолго было опасно.
сел на водительское место, но ключей в личинке не было.
надо искать в карманах водителя.
я шарил у него по карманам, он открыл глаза.
полминуты смотрел с недоверием, еще через полминуты он начал видеть: он закрыл глаза и указал на карман куртки. там я нашел ключи.
я попытался завести — не вышло.
я сказал водителю, что иду искать выживших в икарусе и роллс-ройсе.
вышел. ближе был роллс-ройс — я к нему. слизнячок лежал на спине и перебирал лапками, как перевернувшийся роллс-ройс, колеса которого будут крутиться еще долго.
внутри слизняка, конечно, я нашел слизь.
внутренности были похожи на обложку альбома “The Elephant Man’s Bones”. нет ни одной твердости, ничего, что напоминало бы четкий и яркий красный цвет: все красное внутри роллс-ройса отдавало венозной кровью и подсолнечным маслом “про сто”. людей там тоже не было.
вышел. ближе был икарус — я к нему. толстый икарус, напоминал мне толстых людей. таких толстых людей, которые ездят в плацкарте на верхних полках.
я подошел еще ближе. поцарапанный корпус напоминал мне волосатые спины толстых людей.
икарус был огромный. внутри должно быть много людей. но там было пусто. как у толстых людей.
внутри пусто. но много кресел. кресла на месте, даже окна не все треснуты. кроме лобового стекла. оно чернело
я понял, что здесь только я и водитель. время ночь. мороз. когда? тут появится кто-то. дойти до ближайшего села? как? далеко оно.
нужно жечь костер и ждать помощи.
я вернулся к старухе, рассказал обо всем водителю.
мы сняли с икаруса колеса, бросили их у дороги, водитель полил их чем-то похожим на подсолнечное масло и поджег. стало немного теплее.
огонь чернорыжий. огонь чернорожий. что же ты всегда горишь в мою сторонушку. что же ты кусаешься, когда я кормлю тебя. что же ты плачешь в небо, когда я плакаю в землю. нет, огонь чернорыжий, не друзья мы. стало немного теплее
мы бросали туда рыжие сиденья икаруса, рыжую деревянную обшивку роллс-ройса. а день все никак не возвращался. и людей не было.
у старухи где-то в карманах, вместо хлебных крошек и конфет лежали канализационные люки и чугунные батареи. водитель никак мне это не объяснил. а я и не спрашивал. мы таскали их к костру, чтобы они нагрелись, а затем тащили их назад к старухе, чтобы они грели ее.
нет еды, нет сна. спать было нельзя, и мы пытались найти какую-то общую тему для разговора. он заговорил про америку, про меньшинства — я говорил про законы жизни, про настоящую причину смерти троцкого.
огонь стихал, нужно было найти, что жечь. я предложил жечь покрышки газели, но водитель не соглашался. вместо этого он попытался рассказать мне какую-то историю из своей жизни. что-то про детей, про жену, про работу. истории не получилось.
потом он попытался вывести какую-то мораль. что-то про свободу, про честь, про материальные богатства и их ничтожность. еще что-то пробовал говорить. но не вышло. потом спросил, верю ли я, что мы не умрем сегодня? я сказал, что надо верить. он постоял минуту молча, а потом предложил мне спать посменно. в маршрутке более-менее тепло. я согласился.
в газельке было теплее. на полу качались волны грязного растаявшего снега, разбиваясь о жгучие люки и батареи. бордовые люки, бордовые батареи.
я снял чехлы с оставшихся кресел, протер ими пол. лег, обнял люки и батареи, как одно целое. люки казались головой, а батареи грудью и ребрами. на ум пришло имя Мария.
я обнял Марию и подумал о смерти.
смерть представилась мне. смерть — это нечто древнее и магическое, но такое же простое, как канализационный люк — накрыло и, дай Бог, чтобы навсегда.
не нужно усложнять все. нужно думать про смерть, как в детстве. все это - это жизнь. жизнь это мальчишеские колготки в садике, они серого, молочного, коричневого цвета. а смерть это черные брюки в первом классе.
жизнь это черные брюки в первом классе, а смерть это серые брюки на работу.
жизнь это серые брюки на работу, а смерть это белая ткань, которой укрывают мертвых родителей. жизнь это белая ткань, которой пеленают детей. а смерть это мальчишеские колготки молочного, коричневого цвета.
а может? и не нужно познавать жизнь. может? не нужно идти к ней на встречу, не нужно думать о жизни.
может? нужно относиться к смерти, как к лисе на дороге, которая идет к тебе навстречу: она либо хорошо знает людей и даст даже погладиться, либо она бешеная. скорее всего втор второпях второе вторить повторяю! лучше не узнавать себя, лучше быть плохим человеком в меру. лучше выбрать врага внешнего, чем не иметь его. иначе он внутри поселится. и тогда будет еще хуже. тогда ты начнешь жизнь исследовать, а не жить ее. и так ты поймешь, что человек и человечество это все-таки бешеная лиса, потому что и сам ты бешеная лиса, кусающая других. других други други дураки друзья
Часть третья
Я проснулся. Проснулся в теплой кабине трактора, за рулем сидел легко поседевший мужичок лет сорока. Он чесал усы:
“Очухался более-менее? Ничего, сейчас, пару километров до Птиц, там тебя отогреем более-менее. Ну? Проснулся? Как? Вообще? Или спишь еще? Ну спи..”
Мне снилось что-то знакомое. Снился знакомый сарай. Снилась курица в сарае. Снилось, как в темноте я спускаюсь по какой-то лестнице из сеней на крытый двор дома. Все знакомо.
“Намело по-хозяйски, конечно, ну ничего.. Ты что же.. один там?..”
А я все думал про сон. Правда ли курица и крытый двор мне знакомы, или же это снова “заданный контекст” сна?
Может? это опять сон заставляет меня верить, что? мне это знакомо, мне это естественно. Много ли? других вещей, которые заставляют верить меня в естественность, в знакомость?
Может? и не было крытого двора в моей памяти раньше, это просто набор прошлых впечатлений, из кино, литературы и каких-то деталей из чужой памяти, а я теперь думаю, что? это мое. Моя? память. Постойте, Птицы? Деревенька, где должны лежать Барановские концы, да?
В какой момент я перестал различать свои и чужие воспоминания?
Самые настоящие, самые мои воспоминания — это те, о которых я знаю, что они не мои. Я точно знаю, что я их услышал, увидел где-то, я точно знаю, что они реально происходили.
Так почему же мне наплевать на чужие воспоминания?
А вот свои воспоминания (пусть даже я не уверен, что они мои), свои воспоминания мне дороги. Почему? Я закрою глаза и увижу в них что-то, чего нет в чужих, чего нет в реальности. Я увижу картинку фрагментами, увижу ее набросками, увижу странными не сочетающимися объектами, как обложка альбома “The Elephant Man’s Bones”, увижу и мне будет искренне хорошо.
В моих воспоминаниях есть ц.в.е.т.
Чего бы вспомнить такого и рассказать тебе? Вот мы подъехали к дому. Как зайдем — напишу.