L'Abîme Démesuré
I. Отворяющая воду
II. Тысяча жемчужных глаз
III. С кого начнется бег потока
IV. Мысли мимолетный блик
V. В единстве счастливый
VI. Горящая утроба бездны хладной
VII. Захвачен голосом твоим
VIII. Тот, Кто Видит
Она сидит на диванчике в одной из кабинок. Платье облегает фигуру как чертовски дорогие рыболовные сети, спеленавшие благородную русалку. Бокал покоится в руке, густая жидкость захватила пузырьки в плен и не отпускает, перекатывается в стекле. Еще один приятный вечер в L'Abîme Démesuré. Воздух вязкий, звуки музыки растекаются как узоры краски в толще вод. Девушка с блестящей кожей и тайнами соблазна, скрытыми в глазах, наслаждается собой, вспоминая приятное рандеву.
Она могла бы очаровать любого, но выбирает молодых, печальных и одиноких. Тех, кто недавно расстался с любимой. Тех, кто еще не совладал с горькими воспоминаниями. Она узнаёт их безошибочно, слышит чувство — старинную мелодию юношеской тоски. Невзначай оказывается рядом, никогда не бывает навязчивой, и вот уже страдалец, пусть ранее тот еще скромник — сам заводит разговор. Все происходит естественно. Может, дело в странном аромате ее волос — так могли бы пахнуть сказочные подводные цветы. В какой-то момент она коснется руки своего избранника, но пальцы сразу ускользнут пугливой рыбкой — так неловко! Уместно ли это? Да. Для него все будет уместно, он мгновенно примет правила игры. На коже — там, где она прикоснулась, вздуется маленький пузырек, похожий на волдырь от ожога. Он заметит, но не придаст значения. Как в полусне двое поплывут по улицам, несомые течением внезапных чувств. Они окажутся наедине — может, у нее, у него или в отеле. Распаленный, забывший об одиночестве и горечи, юноша рухнет с нею на простыни. Гибкое тело прекрасной незнакомки, ловко выскользнув из платья, прижмется тесно-тесно, обовьется. Ноги любовников спутаются, и юноша успеет удивиться, как же она смогла так ловко заключить его в сладкий капкан, словно ниже пояса у нее щупальца осьминога. Прикосновения влажного блестящего тела одарят плоть юноши россыпью уже знакомых пузырьков с прозрачной жидкостью внутри. Она нетерпеливо прижмется еще сильнее, затыкая рот жертвы поцелуем, а его кожа, вспухшая, натянутая, покрытая сплошь болезненными бусинами, начнет лопаться и истекать — вязким, прозрачным нектаром с запахом крови и водорослей. Вода из морей иного мира потечет сквозь него, растворяя, смешиваясь с телесными соками, растекаясь лужей по простыням. Мышцы, кости, органы и то незримое, что тоже составляет человека — все станет водой. Отворяющая воду, чье имя нельзя произнести, но можно изобразить в изящных формах, похожих на россыпи кораллов, даст себе волю. Она будет кататься в постели, сладострастно постанывая, сплетать и расплетать букет гибких щупалец, в которые превратились ноги, стоило сбросить маскировку. Насладившись как следует, умастив свое тело влагой, что еще недавно была живым мыслящим существом, она в последний раз вытянется в длину, уютно сожмется в клубок, расслабится, а затем неторопливо наденет платье и скроется меж пластов пространства и времени, чтобы провести остаток вечера в любимом клубе...
Крохотный замученный пузырек вырывается из бокала и дрейфует вверх сквозь сонную ирреальность. Где-то на фоне мерцают огни. Девушка улыбается, зажмурившись, и на миг теряет очарование. Нежный ротик ее кривится подобно алчной пасти безжалостного хищника.
— Имейте в виду, внимания может быть слишком много даже для тех, кто искренне его жаждет! — так замечает, поправив цилиндр, респектабельный джентльмен в нелепом массивном ожерелье из гигантских жемчужин. Франт просчитался с аксессуарами? Однако он невозмутим и уверен в себе. Проводит время у барной стойки, но заказывать выпивку не торопится, все разглядывает жемчуг, которым набит мешочек в его руке. Джентльмен никогда не расстается с сокровищами, а вот историями делится щедро.
В этот раз он поведает, как столкнулся с примечательной дамой на выходе из дорогого бутика. Ах, как она была разодета, как упивалась стилем! В дополнение к образу — алая помада и темные очки — хрестоматийный пример безобразно богатой модницы.
— Прошу прощения, не заметил вас, — учтиво извинился джентльмен.
Сдвинув очки на кончик аккуратного, но фальшивого носика, она мазнула взглядом, полным презрения, и не удостоила его ответом. Но доли секунды глаза в глаза было достаточно. Джентльмен понял — эта дама неосознанно убеждена, что не заметить ее — значит смертельно оскорбить. Эпатаж, внимание к своей персоне, точнее к одному лишь облику, упаковке сей персоны — вот суть ее жизни. То, что надо. Уголки губ джентльмена изобразили экскиз лукавой улыбки. С этого момента он будет видеть все. Дама внезапно решила пешком дойти до ближайшего ресторана. Садиться за руль расхотелось, по спине поползли мурашки. Она не поняла, что это за странное ощущение — раньше ей не доводилось чувствовать тревогу, будто кто-то буравит взглядом спину. За аккуратным столиком в шикарных интерьерах ресторана расслабиться тоже не удалось. Нервозность только усилилась. Немногочисленные гости посматривали на нее, стоило ей отвернуться — так ей казалось. Она без конца поправляла платье и волосы. Когда десертная ложечка выпукло моргнула под бликом от лампы, словно овальный серебряный глаз, дама потеряла самообладание и спешно покинула ресторан, твердя себе, что ей все померещилось. Ускорялась дробь каблуков, она сворачивала то на одну, то на другую улицу. Круглые футуристичные фонари в сквере вылупились светящимися глазными яблоками. Редкие камешки, попавшись под ноги, поворачивались и раскрывали крохотные веки, чтобы выглянуть белесо из каменного нутра. Бусины на брендовой сумочке обзавелись черными точками зрачков, ощупывали взглядом хозяйку, оценивали ее — достаточно ли она дорога, соответствует ли своим вещам? Дама швырнула сумочку на дорогу и обругала подростка, который что-то залепетал, заметив ее выходку. «Вам нехорошо?». «Не смотри на меня! Не смотрите на меня!» — гремело в ее голове. Впервые в жизни ей хотелось стать незаметной. Изящные брендовые туфли стерли в кровь ноги, непривычные к долгой ходьбе в быстром темпе. Дама забежала в глухой дворик меж домов на изнанке одной из центральных улиц, отыскала скамейку и рухнула, прижав ладони к векам. «Глаза, глаза, кругом были глаза! Тысячи глаз!».
— Прошу прощения. Я заметил вас и захотел узнать, не нужна ли вам помощь?
Дама отняла руки от лица и тут же шарахнулась в сторону. Она свалилась бы со скамейки, но не позволили перила и урна для мусора, на которых она теперь распласталась, окончательно лишившись стиля, лоска и здравого рассудка. Тот самый джентльмен сидел рядом, а на его шее, освобожденной от воротника и галстука, медленно вздувались круглые бугры. Представ гротескным ожерельем, бугры налились перламутром, а когда внутри, под молочной белизной, повернулись и воззрились на даму глазные яблоки, она распахнула рот в беззвучном крике и так и не смогла выдохнуть, пока сердце отсчитывало последние сильные, но тщетные удары. Джентльмен вздохнул и пересел к ней поближе.
— Недолго ты выдерживала взгляд. Жемчуг наверняка вышел не крупный, — пробормотал он, а затем запустил умелые пальцы в дружелюбно распахнутый в смертной агонии рот. На шее дамы уже набухал зоб, не перламутровый, а скорее сероватый. Но и в нем нашлись жемчужины, которые джентльмен извлек и тщательно протер платком прежде, чем убрать в своей мешочек для сокровищ. Несколько образцов, зеленоватых, с призрачными очертаниями глаз под поверхностью, показались ему недурными и, довольный собой, джентльмен отправился в любимое секретное местечко, чтобы выпить самый лучший глубоководный виски и рассказать о своих находках.
Бармен с учтивой улыбкой подал напиток и растворился в текучем мороке за стойкой. Виски цвета темного дерева с золотистой искрой танцевал и ползал по стенкам стакана — в общем, вел себя так, как и положено в клубе L'Abîme Démesuré, где воздух не является воздухом, а жидкость не является жидкостью в человеческом смысле. Так и ожерелье на шее джентльмена не было неудачей франта, оно было неотъемлемой частью его существа, а также позволяло представиться, ведь имя его состояло из последовательности морганий россыпи глаз, что прятались под перламутром. Закончив рассказывать историю, он достал свежую зеленоватую жемчужину из мешочка и бросил в стакан, прежде чем начать смаковать виски. Жемчужина тоже оценила напиток по достоинству и блаженно моргнула.
III. С кого начнется бег потока
Придется поднять голову к потолку, чтобы увидеть ее. Впрочем, нельзя быть уверенным, что здесь вообще есть потолок. Вопрос «а что там наверху?» звучит философски, если выпить достаточно. Она любит философию, но больше пьяна собой, чем коктейлями, которыми ее угостили. Миниатюрная, словно девочка-подросток, она протягивает вниз люминисцентные стрекательные нити и в шутку жалит знакомых. Вспышка, электрический треск, вереница крохотных пузырьков устремляется вверх. Медузья юбка колышется в восходящих потоках. Она хихикает и кружится, а в светящихся глазах запечатлено другое, более основательное веселье.
Проводить время на кладбище среди скорбящих — неплохой досуг, особенно если это является частью большого плана. Миниатюрная особа в опрятном черном платье, на котором больше рюшей и кружев, чем необходимо, всегда выглядит хмурой и печальной. Ее не подозревают в причастности к субкультурам, не спрашивают, кем она приходится покойнику. Она скорбит вместе с другими, не зная их имен. Ее присуствие всегда уместно, таков побочный эффект сплетения событий, к которому она приложила ручку. Лишь когда все начнут расходиться, нить, ведущая под землю, будет оборвана. Пришла пора искать того, с кого начнется новая цепочка увлекательных совпадений. Когда лень усложнять, особа в черном находит своего человека, едва отойдя от могилы — кого-нибудь из родственников или случайного посетителя. Увлажнив глаза и производя гипнотический инфразвук с помощью особых струн, спрятанных в теле, она изображает безутешную вдову, сестру или дочь, а затем просит обнять, чтобы разделить горе хотя бы с незнакомцем. Человек не отказывается, неловко проговаривает что-то подобающее случаю, а ей только и нужно, что уронить на его одежду длинный черный волос, после чего, извинившись, маленькая скорбная девушка спешно уходит, пряча озорную улыбочку. Волос, лишь с виду отнятый у хозяйки, на самом деле остается при ней. Он ползет вверх, ближе к шее, уколов едва ощутимо, влезает под кожу, торит путь через плоть и разум, вплетается в мозг и в жизнь того, кто имел честь получить такой дар.
Хозяйка волоса будет гулять по улицам и паркам, собирать цветы, фантазировать о чешуйчатых крылышках, о любимых насекомых, которых не найти в дремотных глубинах дальних миров. Она никогда не считала «эффект бабочки» пошлостью, как некоторые собратья, разделяющие ее интерес к теории и практике больших и малых взаимосвязей. Мечты ее красивые и нежные, и совсем не мешают следить за тончайшей нитью, которой ее питомец пришит к новой судьбе. Прямо сейчас он едет куда-то на машине, вдоль дороги тянется лес, а впереди... В этот момент крохотные электрические иголочки пробегают по ее нервам, готовым заискрить и засветиться под тонкой кожей. Подходящий момент! Но она медлит. Поток событий, которому можно дать свободу и скорость, наверняка покажется пошлым ее друзьям, как и «эффект бабочки», как и черные платья с рюшами. Она надувает щеки и капризно бросает под ноги букетик цветов. «Ой, ну и пусть думают что хотят!» — она все же поддается порыву, дергает длинную-длинную роковую нить и посылает электрическую бабочку...
Мужчина порядком устал тащиться по трассе, голова была забита сутолокой дурных мыслей, девушка подливала масла в огонь, названивая с равными промежутками. И вот снова звонок, и он хватается за смартфон, сжав зубы, теряет самообладание за рулем (а такого никогда не бывало раньше, что же произошло?), теряет управление, теряется в визге шин, грохоте, месиве...
Машины — раздавленные консервные банки — усеивают трассу. Всего один внезапный маневр водителя запустил цепочку роковых совпадений, усеял асфальт обломками, измазал его кровавой кашей раздавленных тел. Бензовоз, попавший в эпицентр столкновения, завалился на бок, украсил небо взрывом и подарил лесу огонь — игривый и жадный в такую подходящую к случаю сухую и жаркую погоду. Дрожь потайной нити устроила огромный переполох, с которым предстояло долго разбираться — спасать, тушить, недоумевать, горевать и хоронить. Зачинщица обязательно посетит похороны своего питомца, но пока высоко над лесом, в восходящих клубах черного дыма, никем не замеченная, она самозабвенно кружится в пышной юбке, а после пропадет, просочится за полог раскаленного воздуха и отправится отдыхать в другое место.
Посверкивают стрекала, колышется ткань, а те, кто внизу — порядком устали от проказницы и зовут ее по имени звуком рвущихся струн. Звук поднимается к потолку, которого нет, а она — спускается в шлейфе фантомного запаха гари, надувшись и считая всех скучными. Пара бесплатных коктейлей снова поднимут ей настроение и настроят на философский лад. Она ничего не смыслит в философии и будет болтать о бабочках и вести себя по-детски. Но ей все сойдет с рук. Все же следует уважать древнейшего завсегдатая клуба, что посещает его уже много веков подряд...
Ему ничего не стоит посидеть, послушать. Круглые очки неприятно липкие, мутноватые — это не стекла вовсе, а какие-то мягкие мембраны. Одет небрежно, волосы — как намазанные жиром лепестки растения. Совсем не обаятелен, умудряется курить что-то пахнущее то рыбой, то болотом, то дохлой рыбой в болоте. Зато ему ничего не стоит послушать, быть жилеткой, идеальным собеседником, подходящим незнакомцем, исповедником, внезапным другом. Остается лишь присесть напротив, а он будет рассказывать. Он обязательно расскажет все до конца. Поблескивая мембранами.
Не каждому доступна роскошь простого человеческого общения — простого настолько, что можно не думать совсем, не подбирать слова и не мучиться сомнениями. Просто выговориться после тяжелого рабочего дня, пожаловаться на мужа или жену. Поныть и за нытье не расплачиваться ссорой. Неказистый субъект неопределенного возраста за столиком в кофейне вдруг улыбается так открыто и приглашающе, что сразу становится похож на старого друга из беззаботных, светлых времен. Замордованный стрессом офисный работник садится за тот же столик, удивляясь собственной коммуникабельности, начинает беседу, говорит пару фраз о своих проблемах, а потом внезапно обнаруживает, что замолчал и начал слушать. Этот неизвестный в бликующих очках доносит ему какую-то мысль, очень важную. Путаную, рваную мысль, но интересную. Понять его — как разглядеть за мутным стеклом ответ на все вопросы. Та самая сокровенная важность, влажность поверхности идеальной сферы, идеальной мысли, подумав которую, можно распрощаться со всеми тяготами и бедами земными. Потирая напряженный лоб, мужчина пытается уловить, что же ему говорит чудак в очках. Поверхность чужих слов бликует как свежевымытое окно в царство истины, но там все равно ничего нельзя разглядеть. Важное ускользает, а потом ускользает и собеседник, но его недодуманная и недосказанная мысль остается. Она очень важна. Мужчина плетется домой, горбится, ему становится как-то тесновато в своей же одежде, фантазия рисует ему то стекла, то водную гладь. Хочется взять отпуск, поехать на море. Но нет времени. Нет денег. И нужно сначала понять что-то важное. Мысли снуют туда-сюда словно криль, жена что-то хочет, но мужчина отмахивается. Он съеживается на стуле над тарелкой супа, локтям неудобно, будто появилась по бокам какая-то преграда. И мелькает влажный, надоедливый блик, едва уловимый периферическим зрением, но откуда он мог взяться, ведь мужчина не носит очки. В отличие от того чудака, который рассказал нечто крайне важное, но потом куда-то делся, ушел, ему наверное наскучил разговор. Наступает бессонная ночь, слова незнакомца колышутся в голове мужины как водоросли в тесном аквариуме, ему самому тесно, он словно за стеклом… и вдруг понимает с ужасом, что в этом-то все дело. Важная мысль бликует перед ним — на стеклянной стенке аквариума, в котором он заперт. Испуганная жена хватает его, стонущего, за плечо. Для нее не существует никакого стекла, но стекло есть, просто ей неизвестна важная мысль, ее не озарила догадка! Мужчина пытается рассказать, объяснить, но уже не может, аквариум сжимается, сдавливает тело, принуждает скрутиться в позу эмбриона, в позу креветки, но неумолимо и безжалостно сдавливает дальше, еще сильнее, через хруст и влажные звуки лопающейся утробы стенки сходятся, сходятся, сходятся… и пропадают, словно их и не было. А ведь их и не было. Лужа крови растекается, огибая тело упавшей в обморок жены. От ее мужа не осталось почти ничего — то ли впиталось в стекло, то ли утекло в щели меж разумом и безумием. Яркая кровь блестит, бликует, а неуловимая мысль возвращается к своему неприятному хозяину.
Перекинув ногу на ногу, чудак в очках замолкает. Затягивается. Отвратительно обаятелен, раздражающе небрежен, он источает тяжкие ароматы и расточает двусмысленные комплименты. За прозрачными, отполированными до совершенства мембранами — пустые глазницы пустого черепа, в котором не бывает и проблеска мысли, но мечется крохотный надоедливый светоч и постоянно бликует, отвлекает, меняет местами мутное и чистое, понятное и непостижимое. То, что есть и то, чего нет. А имя этого улыбчивого чудака… опять забылось. Вылетело из головы, хотя мы ведь его назвали только что!
Один из самых незаметных посетителей клуба предпочитает стоять в стороне, в углу у барной стойки или в нише подальше от сцены. Он осматривается, коллекционирует наблюдения — новые лица, новые наряды знакомых дам, чем дышит сюрреалистическая богема, какие темы бесед распространяются от гостя к гостю словно зараза. Все сплетни ему известны — возможно и те, которые еще не прозвучали. При каждом его неловком движении слышно шорох и поскребывание, а походка у него расхлябанная и нетвердая, всегда есть риск упасть, толкнуть кого-нибудь и попасть в неловкое положение, чего он всеми силами избегает. Шуршание под ногами напоминает ему, что можно оставаться на месте и все равно узнать каждую мелочь. Наклонившись, он поднимает нечто маленькое и юркое, подносит ближе к лицу и выспрашивает подробности.
В маленьком сквере, недавно облагороженном по новой моде, царит обывательское оцепенение. Парочка школьников в пижамных штанах и безразмерных толстовках валяется в круглых гамаках. Усталый отец, глава свежеслепленной семейной ячейки, мотыляет туда-сюда коляску, пытаясь опытным путем вычислить, какая амплитуда движения угомонит отпрыска. Женщина в теле выгуливает крохотную вертлявую собачку. На скамейке понурился похмельный герой корпоратива с бутылкой минералки в руке. Если долго смотреть из окна с верхнего этажа одного из домов, можно запомнить траектории этих людей, привыкших к самим себе. Как муравьи, которых зациклило без муравейника, они повторяют пройденное, не задумываясь о цели. И тут на сцене появляется кто-то новый — с виду обычный, но очень целеустремленный. Он знает, для чего он здесь. Но заметно это только сверху, если оценить траекторию движения, а внизу этот парень — нескладный, кадыкастый и взлохмаченный, подходит к сомнамбулическому отцу семейства и спрашивает что-то бестолковое — то ли название улицы уточняет, то ли мелочь просит. Речь у пацана тихая и невнятная, а руки паршивые, шелушащиеся, чешуйки кожи так и сыпятся. Мужчина замечает это, притягивает коляску ближе, буркает что-то сердитое и возвращается к хныканью отпрыска и монотонным движениям. Нескладный лыбится как от нервного тика и перемещается к женщине с собачкой, чтобы и ее озадачить бестолковым вопросом, а потом попытаться погладить пса, продолжая ронять чешуйки кожи. «Псориаз!» — всплывает в голове у женщины, она морщится и берет собачку на руки, хамовито посылая неприятного паренька дальше, к другим. Тот послушно меняет траекторию и обходит по очереди подростков, похмельного мужика на скамейке и старушку, что к этому моменту доплелась до сквера, чтобы дать отдых ногам и посмаковать старость. Ни у кого парень не добыл внятных ответов, но везде рассыпал частички себя, кому-то даже попал на одежду. Он уходит, неестественно щерясь, кажется что зубы у него во рту сидят неплотно, подрагивают как два ряда желтых жуков, выставивших спинки. Пацан дойдет до угла одного из жилых домов, встанет под козырьком местного минимаркета, откуда неплохо видно центр сквера, и будет ждать. Недолго. Чешуйки кожи — на самом деле живые фрагменты счастливого единства, крохотные рачки телесного цвета, быстрые и легкие. Они достигнут каждого, нашепчут в самое ухо, в самое нутро — о том, как прекрасно частям стать целым, какое счастье ждет тех, кто от единственности приходит к множеству. Траектории людей-муравьев сломаются. Они потянутся друг к другу, к самому центру сквера. Даже маленькая собачка подчинится порыву. Одиночки сойдутся вместе, слипнутся в групповом объятии, ребенок на руках у отца замолчит, успокоится, а коляска сиротливо останется стоять позади. Кто-то сорвет с себя одежду, другой замрет, позволяя стискивать себя, осознавая, как хорошо наконец-то стать — всем вместе. Малыши-рачки крохотными лапками распутают глупые биологические ограничения, призванные разделить в несчастье тех, кто несчастья не заслужил. Глубже в самую суть жизни проникнет простая истина единства. Паренек расслышит родной звук — освобождающий хруст-треск. Масса, что уже успела слипнуться, а затем отвердеть, став бесформенным коконом, рассыпется на тысячи тысяч новорожденных, многоногих, шуршащих существ, которые все — он, в единстве счастливый. И та часть его, что стояла у магазина, распадется тоже, хлынет суетливой волной навстречу новым себе, и все они, подвижные, юркие, обобщенные, пробуравят миллионы отверстий в полотне вечера, павшего на обезлюдевший сквер. Ненадолго разлучившись, но сохраняя связь, единство вскоре опять соберется и займет удобную для наблюдения позицию в одном весьма интересном заведении.
Жучок с алыми точками на спинке рассказал про зеленый жемчуг, и несколько собратьев решили отделиться от кипучей и кишащей лапками и усиками фигуры, чтобы оценить диковинку поближе. Их место тут же заняли другие, принесли на брюшке пикантные подробности о некой хищной даме. Поток новых историй все не заканчивался, и наблюдатель, единый во множестве, радовался, что знает все обо всех, и ему даже не нужно ни с кем водить дружбу, ведь он сам и есть идеальный дружеский коллектив, в котором лишь одно вызывает неудобство — необходимость запомнить имя каждого, кищащего в счастливом и едва исчислимом сонмище.
VI. Горящая утроба бездны хладной
У сцены ей нравится больше всего. Она вершит свой долгий танец как в замедленной съемке, движения выверены, взгляд застыл, лицо напоминает маску. Ей не нужен кавалер, чужое внимание, даже музыка — все замедляется и затихает рядом с нею. Кисельный воздух густеет и леденеет. Она представляет себя единственной посетительницей клуба, которой подвластны потоки и колыхания в жерлах мертвых подводных вулканов — мертвых лишь до того момента, как воспрянет изголодавшийся древний огонь.
Холодна, холодна, так холодна! Даже прожив с нею год, он так и не смог разгадать, почему она такая, и почему он не может изжить свои чувства к ней. Молодой мужчина устало откинулся на стуле. Скоро она придет — белокожая, бесстрастная госпожа. Она одевается как старая дева, ведет себя как царевна несмеяна, позволяет быть рядом, но равнодушие ее столь очевидно и при этом возвышенно, что можно это счесть равнодушием божества. Он вел себя с нею соответственно — боготворил и почитал. Но не дождался трепетных слов, страсти, даже улыбки. Она позволяла ему служить себе, строить некие отношения, участвовать в которых она милостиво соглашалась, а он мучительно горел внутри. Горел, пока дым не застлал разум. И вот она вошла в кухню — как всегда медленно и плавно, будто танцуя во сне, и облик ее холоден, глаза — как черные льдинки. Этот магический лед держал его в плену, и мужчина понял, что замерзнет и сгорит одновременно, если не разбудит ее сердце. Он решительно поднялся, схватил ее за плечи и развернул к себе, встретил спокойный равнодушный взгляд и задал один из тех пошлых вопросов о чувствах, что задают неопытные юнцы своим первым девушкам. Она легонько вздохнула и лишь кивнула, не меняясь в лице. Всего лишь кивнула, а будто чиркнула спичкой о коробок, пробуждая опасный огонь. Прежде, чем в голове родилась мысль, а на губах возникло слово, мужчина впечатал потную ладонь в ее прохладную щеку. Голова божества мотнулась в сторону, а после медленно вернулась в прежнее положение. Даже красный след был едва виден, будто женщина перед ним состояла из камня, а не из плоти. Он ударил снова и уже не останавливался. Она встречала его ладонь, а затем и кулак равнодушно и молча.
— Ты не холодна, ты мертва! Есть ли сердце у тебя? — кричал он, всхлипывая, швырнув ее на пол и пытаясь исчерпать ядовитый огонь, захвативший его. Убедившись, что на коже низвергнутой холодной богини почти не остается следов, он впал в слепое бешенство и схватил нож. «Сердце», — понял он.
— Сердце! — прорычал, безумствуя, и вонзил оружие в безразличную жертву, а после бил еще и еще, начал кромсать, прорываться сквозь грудную клетку, которая ломалась неожиданно легко, словно кости были ненастоящими. Он истекал потом и слезами, почти теряя сознание от прихлынувшего к голове жара. Он полыхал яростью и любовью — подземными, злыми чувствами... и наконец достиг искомого — вот оно, но разве это сердце человека? Покрытый сложной резьбой обсидиановый камень, вырванный из груди, заалел, запестрел оттенками всех видов пламени, а разодранное тело у ног убийцы распадалось на хрупкий пепел и струйки искр, что тянулись к сердцу, и воспалялось оно огнем столь жарким, что лишь представив его, загораешься. Рука мужчины намертво приплавилась к неистовому существу, магматическому сердцу, что очнулось от долго сна. Оно размягчилось, раскрылось навстречу цветком, жидким сияющим пламенем и расплавленной породой охватило обреченного, наползло на него лавовыми струйками, поглотило, пожрало, смяло и вылепило новый облик, состкало из плавящихся структур изящное, стройное и гармоничное тело. Девушка с длинными косами и черными вулканическими глазами, горячая как утроба земного ядра, потянулась, игриво повела плечами, втянула в себя последние струйки бывшего любовника, сменившего агрегатное состояние. Да, пришлось потратить время, но в итоге он распалился достаточно, чтобы стать приятным на вкус. Она сыто прикрыла веки и начала понемногу холодеть и затвердевать.
Танец становится энергичнее, мотаются косы, вздымаются руки. Та, что была холодна, услышала внутри гул первородного огня, зовущего ее по имени, и грудь под платьем налилась золотистым и алым, ткань начала тлеть и расползаться, поэтому не суждено было деве в этот раз исполнить финальные па, наряд следовало как можно скорее привести в порядок. Огорченная, она отошла от сцены и дала себе обещание больше не забывать, как важно укрощать горящее сердце и в любой ситуации держать лицо.
Нечто растянулось перед сценой — существо из потоков и вихрей, скорее — видимость существа, оптическая иллюзия, что сама себя сочинила там, где собрались вместе разнообразные примеси, разлитые в мистическом пространстве клуба. Потоки, что составляют его — равномерно гудят, и если слушать долго, бодрствование превратится в сон, а сон — в коматозную зацикленную полусмерть. Однако существо не хочет портить другим отдых и сразу предупреждает об опасности. Захватив чужое внимание, оно вскоре его рассеивает, перетекая чуть в сторону и любезно кивая зыбкой головой.
Когда мальчик нашел странную воду, поначалу он решил, что наткнулся на рядовое явление, о котором наверняка написано в книгах. Маленький водоворот в озере, как игрушечный — может, какие-то течения. Но водоворот оставался на одном и том же месте, а еще вода в нем мерцала, словно блесток накидали, но выловить обманчивые блестки мальчик не смог. Если бы он хорошо слышал, а это было не так («Тугоухий родился!» — обидно причитала бабушка), то сразу уловил был звук, идущий от странной воды. Но этого не случилось. Мальчик, играя в секретном месте, как он называл теперь этот участок пруда, однажды взял маленькое пластиковое ведерко, окунул в водоворот и стал набирать воду. Тут-то он и понял, что вода — странная, потому что вместе с водой в ведерко он зачерпнул и сам призывно поблескивающий вихрь, а вот в озере он тотчас же пропал. Получается, водоворот был «чем-то», какой-то фантастической штукой. Мальчик сразу побежал домой — в аккуратный коттедж в дачном поселке, где проводил лето с родителями и бабушкой. Ему не терпелось спросить у папы, который знал все, что же это за штука такая, которая вроде из воды, но не вода. С трудом добившись внимания отца, страдавшего над цветником по приказу бабушки, мальчик сунул ему ведерко под нос. Отец посмотрел, поморгал, наклонился ниже, повернулся ухом, а потом забрал ведерко и забыл о сыне, ничего ему не ответил.
— Папа, да что это такое? — потребовал ясности мальчик.
— Не знаю, но надо прислушаться... погоди-ка, я маме покажу, — гулко и монотонно ответил отец и пошел в дом. Уже в этот момент мальчик понял, что странная вода — не фантастическая штука, а опасная штука. Но что он мог поделать? События стали развиваться слишком быстро. Не прошло и десяти минут, как злополучное ведерко захватило внимание всей его семьи. Они наклонялись к нему и слушали, а потом говорили друг другу бесцветными голосами примерно одно:
— Надо внимательнее послушать.
В ведре был какой-то звук, который мальчик не слышал, противное слово «тугоухость» все лезло и лезло в голову, почти доводя до слез. Хотя нет, до слез его доводило страшное поведение родителей. Он семенил за ними, когда те пошли показывать ведро соседям, а после, вместе с этими соседями — уже другим соседям, дальним. Это продолжалось, пока не набралось человек десять. После взрослые пошли к озеру, игнорируя просьбы, мольбы и рыдания. Они выплеснули маленький водоворот недалеко от берега, и он как влитой встал на то самое место, куда попала вода. Но этим взрослые не ограничились. Папа и мама взяли по длинной палке и принялись размешивать воду по кругу как варево в ведьминском котле, и проклятый водворот из странной воды — к ужасу мальчика — начал увеличиваться. Когда он стал таким большим, что можно было целиком поместиться в центре, мальчик наконец-то услышал гул — такой же спокойный и нейтральный, как новые голоса взрослых. Он сразу перестал плакать, грустить и волноваться. Вместо этого ему захотелось погудеть. Присев по-турецки на берегу озера, он затянул песню из одной ноты. Взрослые, вдохновленные примером, садились рядом и тоже гудели, не открывая рта. Потом веки поющих отяжелели, и голоса их тоже стали ослабевать, пока не затихли. Но гул остался, он заполнил головы и тела. Люди сидели, не шевелясь, как монахи в глубокой медитации, а их память, мечты, планы, их личности и души — все утекало в поблескивающий водоворот, захвативший их голосом своим.
Сонно искрящиеся потоки замедлились, замерли совсем, а потом спираль, образованная ими, сменила направление вращения. Существо из водяных отражений, блеска и звука перетекло от сцены в сторону барной стойки. Оно изволило «выпить» и заказало чашку кварцевого песка. Блестящие песчинки прекрасно смотрелись среди потоков, но слишком быстро прекращали существовать в материальной форме, поэтому существо употребляло их внутрь понемногу. Бармен деликатно, но настойчиво попросил не гудеть, и гость притих, перестал тянуть вечно длящуюся первую ноту своего пустого имени.
Каждого Я обласкал взором. Меж столиков, среди танцующих, у свода скользил, мерцая смарагдовой чешуей, замечая все — даже тех, кто полагает, что всегда остается незамеченным. Мои пути — тайные среди тайных. На Моем языке можно произнести все имена, и скоро Я позову драгоценных гостей поближе к сцене. Вплыву, вползу на нее, предстану во всей красе и буду задавать вопросы, каждому — свой, сокровенный. Они знают и ждут с трепетом, ибо Я открываю им дороги в молодые миры, а также двери Своего клуба. Да-да, L'Abîme Démesuré — Мое детище. Мой перекресток глубин и бездн за пределами времени. Каждый из Моих особых гостей обязан пообещать, что вернется ко Мне, отдаст должное изысканным напиткам и угощениям, расскажет историю из жизни и ответит на Мой вопрос. Признаюсь, иногда они не справляются, и Я взимаю другую плату, но такова цена запретных забав, истории же — часть ритуала, ибо Я в любом случае вижу все, что случается, проскальзываю в каждую забытую дверь, меж пластов памяти и меж страниц книг, меж складок пространства — в колодцы темных вод, которые есть в любом из миров...
Свод сокрыт в темно-зеленой глубине. То, что наверху — тоже омут. Огни зажженных свечей — миражи, волны музыки превращаются в волны ароматов, необъятный зал сжимается до крохотного будуара и снова раздается в стороны, обрастая приватными кабинетами и темными нишами. Мебель так изысканна, и не угадаешь сразу, что собрана она из обломков кораблей и фрагментов забытых снов. Кто знает, может ты сейчас спишь и вот-вот станешь сам таким фрагментом. Где же будет твое место в L'Abîme Démesuré? Вижу, ты проскользнул сквозь толпу к самой сцене, и за дерзость тебе положена награда. Вопрос.
Да, имен много... угадай хотя бы одно. Угадай его и подари тишине. Возможно, когда ты проснешься, то будешь помнить дорогу сюда, в Мой клуб для особых гостей. Клуб, сокрытый в предельной глубине темнейших вод...