Залечи мои раны
«... Под силу ли одному человеку, сколь бы ни был он божественен, сотворить нечто столь замысловатое, как «время»? У меня есть одна теория. Я полагаю, что «время» — это не дар, а проклятие. Я убеждён, что законы мироздания раскачиваются, словно маятник, между Порядком и Хаосом... Время — просто гобелен, на котором проявляются эти законы, и оно — порождение спутника Порядка, Энтропии...»
Порядок Мидея рушился, как хрупкий хрусталь от перепадов температур. Привычный и давно понятный мир, в его восприятии так ловко делившийся на чёрное и белое, без оттенков и полутонов, внезапно приобрёл контрастность.
Воскресая снова и снова, как божество, чья жажда крови подпитывалась на полях сражений, имя Мидеймос стало нарицательным, разрушительным, тем, что люди привыкли в ужасе шептать, стоило тьме опуститься над городом.
Он не считал свою судьбу ни даром, ни проклятьем. О ранах никогда не беспокоился и рвался в бой на передовых, разрывая остатки мужества вражеских войск, сметая их, как ненужную грязь.
— Клянусь, в следующий раз я лично убью тебя, — в тишине обитых красным шелком королевских покоев твой голос звучал громче самого страшного раската грома. Его многозначительное молчание столь красноречиво описывало сумбур и смятение на красивом лице, потому что Мидей никогда не смог бы возразить. Он — умелый воин, одним взглядом умел внушать страх и покорность на поле боя, крепкой рукой вёл солдат на верную смерть, не сомневаясь, зная, что делает это на благо своих земель. А ты… ты словно совершенно другая история. Сказка, написанная пером талантливого поэта. Красивая, мелодичная, такая, как предания, передающиеся из уст в уста и обрастающие новыми деталями, прекрасными подробностями, восхваляющими доблесть и славу во имя народа. Ты внушала страх самому кронпринцу, и Мидеймос покорно склонял голову к твоим ногам. Как послушный раб, целовал хрупкие щиколотки, вознося к небесам, и барды завидовали тому, как складно звучали его молитвы.
Он бы никому не позволил отчитывать его вот так, как сопливого мальчишку, пойманного за очередной шалостью. Никому, кроме тебя, когда твои тонкие пальчики с особой нежностью касались каждой свежей раны на его испещренной шрамами плоти. И волнение в голосе такое искреннее, неподдельное, оно заставляло каждый мускул в его теле болеть от напряжения, желания сгрести свою любовь в охапку, самые крепкие объятия и шептать о вечности.
Мидей поморщился; смоченное в чистой воде полотенце раскалённым железом обжигало свежую ссадину под левым ребром. Неприятно, но терпимо для того, чтобы продолжать с интересом рассматривать твоё хмурое лицо. Аккуратные черты лица исказились едва заметной складкой меж темных бровей, выдавая ничем не прикрытое раздражение.
Сила дьявола в его ангельском терпении. И если в могуществе небес не было и толики правды, Мидеймос стерпел бы всё ради этих касаний: гнев, боль, разочарование. Всё это меркло под теплотой твоих рук. В закате уходящего солнца он ровно там, где ему хочется быть — с тобой.
Тело расслаблялось скорее по инерции; абсурдное, человеческое желание близости было ядовитым, но принцу не пристало отступать перед трудностями. С жаждой голодного до любви чудовища он стремился к тебе, даже зная, что в том ключе прячется погибель.
— Ты всегда так говоришь, любовь моя, — самодовольная улыбка не сходит с уставшего лица. Где-то под всей этой бравадой бесстрашия и дерзости томилось хрупкое эго, что день изо дня питалось тобой. Оно радовалось каждому мимолетному взгляду и касанию губ. — Я буду счастливчиком, если позволишь встретить конец свой от твоей руки, принцесса.
Бесстыжая, ничем не прикрытая лесть так больно резанула по сердцу. Он был до безрассудного бесстрашен, а ты проливала слёзы над каждой незначительной раной, ссадиной, на колени опускаясь в немой мольбе.
«Будь осторожен. Не рискуй понапрасну, моя душа болит за тебя.»
И Мидей клялся, врал безбожно, что будет беречь себя, в бой не станет кидаться, а затем снова к тебе возвращался с видом побитой собаки. Молча слушал твоё ворчание, ругательства и слова поперек не говорил. Заслужил, потому что.
— Больно? — никакая злость не спасет, когда хочется плакать. Раны на мужском теле затянутся, а на твоем сердце останутся кровавые борозды, рубцы от каждой беспокойной ночи, проведенной в одиночестве вашей спальни. Не забудется ни в этой жизни, ни в следующей и будет преследовать до скончания веков.
— Немного, — он выдыхает, и грубые, мозолистые пальцы касаются мягких прядей твоих волос. Их блеск завораживает, сбивая дыхание, оставляя на коже ощущение жидкого шелка.
Любовь бывает уродлива. Она всегда уродлива, и лишь одно может сделать её прекрасной — верность. Верность несмотря ни на что и до самой смерти.
«А что если смерть — существо? А люди лишь раны на теле её.»
Если нет смерти, то и верность тянется потоком сквозь звёзды. Сквозь мириады миров, чужих жизней и заблудших путников вы всегда единое целое. Выбор без выбора, написанный кровью на нитях судьбы. Такова красота любви.
— Немного потерпи. Сейчас будет полегче, — склонившись ближе, ты, как маленькому ребенку, тихонько дуешь на рану коленки ушибленного мальчишки, неуклюже свалившегося с холма. Вот только мальчишка этот не с жалостью смотрит, и глаза его слёз не полны. Он ждёт, выжидает момента, чтобы губы эти оказались на его губах, и трепет момента оставил свой след в бесконечности.
Мидей молчал. На смену безграничному терпению пришёл интерес. Острый взгляд золотых глаз полыхал адским огнём, грозясь выжечь всё живое на своём пути. С любопытством дикого зверя он следил за нежными движениями, анализируя, успокаивая внутреннего монстра. Красота в простоте и изяществе, а ты красива, как рассвет, как первые солнечные лучи, освещающие залитое кровью поле боя. Первый цветок после затяжной зимы и первая любовь в чёрном сердце, на пепелище старого храма.
Рука едва заметно дернулась, соскользнула на хрупкое женское плечо, кончиками пальцев очерчивая круги на ткани шифонового платья. В этот момент Мидей возненавидел одежду. Самые дорогие ткани вызывали раздражение. Треклятое препятствие на пути к мягкости твоей кожи. Такой теплой, желанной.
Потерянная в собственных мыслях и переживаниях, ты пропускала мимо себя легкий трепет его касаний. Всё ещё злилась, ворчала под нос, будто напрочь игнорируя присутствие своего супруга:
— Ты ведь обещал. Слово давал, что рисковать больше не будешь. Совсем веры нет тебе. Лжец бессовестный. Чего молчишь? Стыдно стало? Вот и молчи, задушу иначе.
И он молчал. Такова воля не судьбы, а его собственной женщины, и Мидей с готовностью принял бы любое наказание.
В конце концов, ты — его жена, единственная, несравненная супруга, и командуешь парадом. Тот самый тип женщин, чьи мужья в ужасе вздрагивают лишь от упоминания имени любимой, боятся, уважают и с чьим мнением считаются в первую очередь. И Мидей был достаточно мудр, чтобы не лезть на рожон.
Хрупкая и миниатюрная, ты едва ли доставала ему макушкой до плеча, но с легкостью готова была вцепиться в глотку любому, кто посмеет чернить имя дорогого супруга. Маленькая и опасная, как чёрная мамба, красивая и сводящая мужчину с ума одним лишь взглядом. И как с тобой совладать несчастному воину?
— Не думай, что отделаешься так легко. Будешь купальни чистить вместе с товарищами по оружию. Вину одного всем взводом расхлебывать придется. – Такая наглость безграничная только тебе дозволена, и ты, без зазрения совести, пользуешься благосклонностью воителя. Знаешь, что и слова поперек не скажет, не станет противиться и возражать, а значит, можно веревки вить, хитросплетениями их командовать кем-то столь могущественным и грозным. Потому что он — твой.
Хмурый взгляд не отрывался, следя за каждым движением. Ловя момент, он наблюдал, как ты встаешь перед ним, небрежно направляешь складки на дорогой ткани подаренного им платья и убираешь волосы с лица. Красивая. Его собственная, личная, персональная богиня, и молитвы хриплым мужским голосом лишь тебе доступны.
— Хорошо-хорошо. Будем чистить купальни.
— Отлично. Может, хоть так научишься сдерживать свои обещания. – Ты не могла долго сердиться. Ни тогда, когда та самая коварная улыбка расплывалась по его лицу, выдавая самые непристойные мысли. Крепкие руки уже плотным кольцом обхватили твои бедра, усаживая тебя к себе на колени, забирались под подол платья, небрежно лаская разгоряченную кожу. Вверх поднимались, дразнили, оттягивая край нижнего белья, пробираясь в опасной близости к самому сокровенному. — Мидей!
— Прости. Скучал по тебе безумно, моя королева. А ты такая красавица, так и манишь меня забраться к тебе под юбку, – он ухмыльнулся, носом прижимаясь к изящному изгибу шеи, зубами задевая бархат молочно-белой кожи. — Хватит наказывать меня. Поцелуй.
Знал бы он, как хрупкое тело осознанно ждёт этой грубой мужской ласки, как ночи особенно долгие и темные проводила в обнимку с его подушкой, проливая соленые слёзы.
Обнимая руками его широкие плечи, ты сама потянулась к пересохшим губам. В этот долгий, томный поцелуй вложила всю свою боль и тоску, надежды на будущее и страхи.
Вздрогнула, стоило Мидею ближе к себе притянуть; дыхание сбилось, будто гналась за чем-то невидимым, но таким нужным.
Целовал горячо, жадно, хватаясь за тебя, как за спасительную соломинку, последний глоток воздуха перед смертью, и едва заметно дрожал, шершавыми ладонями скользя вверх до самой шеи, пальцами путаясь в мягкости твоих волос.
— В каждой из тысяч жизней. На любой из планет и в любой вселенной я бы всегда искал тебя, – тихо прошептал он, едва ощутимо касаясь губами всё ещё влажных женских губ. Ты отчетливо ощущала на кончике языка его вкус: сладковатый, с тонкими нотками горечи. Мидей оставлял после себя послевкусие тоски, потери и жадности. Только нужно распробовать, чтобы запомнить его раз и навсегда. Он продолжал осыпать крошечными поцелуями смущенное девичье лицо и улыбался. Просто и искренне, как никому и никогда прежде. — Моя душа принадлежит тебе. Куда бы я ни пошел и какая бы жизнь у меня ни была, меня всегда будет тянуть к тебе. Моя любовь.