Я устал

Рюсэй устал. Так чертовски сильно, что чувствует, как каждая ниточка нервов в его теле натянута до предела и вот-вот лопнет. Липкой, колючей яростью выплеснется наружу, своим ядом отправляя всех, кто находится рядом. 
 
 
 
За толстым панцирем из суровой бравады крутого парня томилось хрупкое естество, и Шидо, возможно, даже больше, чем другие, нуждался в понимании. В твоих объятиях он искал нежность, ластился, как бывалый дворовый кот, что впервые познал тепло человеческой любви. В хищных повадках угадывалось отчаяние, уязвимость, как открытая рана, которую он доверчиво открывал тебе одной. 
 
 
 
На негнущихся ногах, торопясь и путаясь в шагах, спотыкаясь о разбросанные на полу вещи, Рюсэй в кромешной темноте дома искал знакомый ему бледно-желтый луч света, сочившийся из приоткрытой двери спальни. За стуком сердца не слышал собственных шагов. В сбивчивом дыхании сквозила тоска. Гордость, эгоизм, больная нарциссичность Шидо словно в кислоте растворялась, когда усталость брала свое. 
 
 
 
Он не в себе, не может сопротивляться, а в носу неприятно щиплет от этого бессилия, и перед кем? Ты ведь просто девчонка, не больше, но твоих рук парень жаждет, как наркоман, отравленный опиатами. 
 
 
 
— Забери меня, — тихий шепот в темноту. Хриплый, едва различимый, но отчаянный. В звенящей тишине грохочет сильнее грома, заставляя тебя выскользнуть из теплого кокона пушистого одеяла. 
 
 
 
Ты знала этот голос, различала его полутона и оттенки, да так, что до боли сжималось сердце за него, а Шидо с видом затравленной собственной маниакальной одержимостью куклы тут же падает в твои объятия. 
 
 
 
— Ты нужна мне, — холодными поцелуями он осыпает твою шею, торопливо укладывает прямо на ворсистый белый ковер гостиной, потому что сил нет терпеть, Рюсэй и без того на взводе. Ему всегда мало, и неважно, что за собой несет подтекст. Футбол, победа, любовь, отношения. Острой иглой пускает по вене твой сладкий запах, хуже хищника запечатлевает на тонкой шее первый багровый укус и тут же касается языком. Извиняется за порыв грубости, собственничества, чтобы потом проделать это вновь. 
 
 
 
— Рюсэй… — губами скользишь вдоль его острой скулы, целуешь невесомо, в растерянности таешь под таким напором. А он голоден, жаден до звуков, что ты издаешь, и имя твое то и дело вертится на языке. Как сахарная вата, приторно сладкое, воздушное, но вот-вот исчезнет, оставляя за собой послевкусие жженой карамели. 
 
 
 
Грубые руки так настойчивы, рыскают под мягким поясом свободных брюк, играют с краем кружева, загоняя обоих в могилу. Шидо сам подписывает себе этот приговор. Вечность в тоскливой потребности по твоему совершенному телу, и к черту изъяны. Не видит, не замечает, возносит как королеву, богиню в своих фантазиях и разорвет в клочья любого, кто посмеет ему возразить. 
 
 
 
Кожа к коже. На контрасте грубой силы, чёрного скользкого венома, текущего в его жилах, твоя цветущая красота кажется мимолетной. Её хочется лелеять, оберегать, как редчайшую драгоценность, закупорить в холодное стекло, сохраняя навечно. 
 
 
 
Жгучие поцелуи опускаются на твои губы, терзают так напористо и горячо, заставляя сдаться ему, поднять белый флаг без единой попытки сопротивляться. На робкий женский стон Рюсэй тут же проникает шершавым языком в манящую влагу твоего рта, скользит мимо нижнего ряда зубов, чтобы как следует на вкус распробовать, и руки бесстыжие уже стягивают тонкую пижаму вместе с нежным кружевом нижнего белья. 
 
 
 
Прохладный воздух скользит по влажной коже, из приоткрытого окна в комнату проникает сырость осенней ночи, и мурашки бегут вдоль позвоночника. Тело Шидо всегда такое горячее, на тебе, спокойной и хладнокровной, он почти жжется от близости. Длинными пальцами впивается в бархат белоснежных бедер, как ожоги оставляя свои отпечатки-метки, будто и правда тело твое в его власти. Хрупкая, нежной любовью усыпанная собственность. 
 
 
 
Внутри все переворачивается, перекручивается. Тугой узел плотной петлей затягивается в самом чувствительном месте, и ты так жаждешь прикосновений, что сама бедра приподнимаешь, торопливо жмешься к твердой выпуклости. 
 
 
 
Рюсэй кусается. Израненным зверем цепляет белоснежными зубами опухшую от поцелуев губу, и ощущение твоей влаги на скользкой ткани его шорт приятной истомой по телу растекается, какой-то садистской мукой отражаясь на красивом лице. 
 
 
 
Острые черты искажаются в полумраке, ломаются, хищными щупальцами вкрадываются в сознание и будоражат воображение. Трепетное возбуждение разливается на щеках яркой краской. В малиновых омутах его глаз тонешь, жадно хватая ртом воздух, пока с губ срываются развратные стоны. 
 
 
 
Усталость на хмуром лице исчезает тот час, стоит ему лишь коснуться влажного лона. Шидо упивается доставшейся ему каплей власти, раздвигает пальцами нежные складки, поднимаясь выше, чтобы потереть клитор. Ты, словно током насквозь пронзенная, извиваешься, выгибаешься навстречу ленивым ласкам. 
 
 
 
— Такая кошечка. Красавица, — мимолетом оставляет дорожку влажных поцелуев от шеи к ключицам, попутно нашептывая такие похотливые гадости, что по-хорошему хочется спрятать лицо куда подальше, только бы не слышать такой стыд. Обескураженная его напором, ты только зарываешься пальцем в лохматые светлые волосы, направляешь ненавязчиво к обделенной вниманием груди. 
 
 
 
В темноте не видно, да и Рюсэй умело прячет лицо в твоих аккуратных изгибах, но он улыбается. Точно Чеширский кот, вот-вот замурчать готов, так хорошо ему. С радостью задирает твой короткий топ и с присущей ему жадностью присасывается к мягкой груди. Ласкает, покусывает бледно-розовую бусину соска, перекатывает языком, словно не тело женское нежностью балует, а конфету рассасывает. 
 
 
 
— Ты ужасен. Перестань дразнить, — капризничаешь, сама того не понимая, только огонь в масло подливаешь, превращая прелюдию в экзекуцию для него. Будто не знаешь, как сложно держаться. Видеть тебя в таком безумии и сознательно оттягивать момент. 
 
 
 
Вместо слов Шидо проталкивает пальцы внутрь, загибает, надавливая на чувствительную точку. Не хочет так просто сдаваться, намеренно поддается искушению, растягивая тугие стенки, подготавливая тебя для себя, пока самого едва не ломает от нужды. 
 
 
 
Каждый ритмичный толчок вырывает из груди жалкие всхлипы. Такие плаксивые и страждущие, дополняют влажные звуки, которые теперь кажутся слишком издевательски громкими. 
 
 
 
Любуется, скользит пронзительным взглядом по раскрасневшемуся женскому лицу. Видит блестящие капли, скопившиеся под темным изгибом ресниц. 
 
 
 
— Не плачь, куколка. Тебе ведь хорошо? — Свободной рукой Рюсэй убирает соленую влагу. — Хочу посвятить тебе эту ночь. Любить тебя. Целовать тебя. Осыпать удовольствием каждый дюйм твоего тела, чтобы ты точно знала, как я благодарен за твое присутствие в моей жизни. 
 
 
 
Всего на секунду длинные мужские пальцы покинули влажное нутро. Ощущение пустоты давило, новой порцией слез грозясь вырваться на поверхность. Бархатные стенки отчаянно сжимались вокруг пустоты, а Шидо благородно позволил тебе снова ощутить себя «полной». 
 
 
 
Твердый член мгновенно проник внутрь, заполняя собой каждый дюйм и проталкиваясь глубже. Чувствительной головкой бился о матку, заставляя принимать его целиком и полностью. Жадно забирал то, что принадлежит ему, наслаждался трепетом, струящимся по твоему телу каждый раз, когда испещренная сотней вен массивная длина ударяла в нужную точку. 
 
 
 
Перед глазами все плыло, цветными масляными пятнами, как бензин на мокром асфальте, мелькало перед лицом, не стряхнуть. 
 
 
 
Ты так хорошо принимала его, была такой умничкой, что Рюсэй стал бы великим грешником, не доведи тебя до края. Двигался быстро, размашисто, точно силился разрушить под собой изящное тело. Столкнуть в пропасть. 
 
 
 
Интенсивность становилась безумной, и его оказалось слишком много, чтобы ты могла совладать со своими ощущениями. Впиваясь острыми ноготками в широкие плечи, сдалась на милость судьбы, выкрикивая имя возлюбленного. Плавилась под ним, пока Шидо до краев заполнял чувствительную женскую сущность собственным семенем. Личная метка. Отпечаток, что он будет оставлять на тебе вновь и вновь. Крошечная, хлипкая благодарность, подношение богине, что неизменно остается рядом.