Украшенный поцелуй 

Эмоции для Бьякуи были неизведанной территорией, от которой он силился держаться как можно дальше. Сама концепция чувств для него была чужда и неприятна, как остывший чай в фарфоровой чашке. То, чему люди посвящают стихи и песни, ради чего жертвуют жизнью, для Кучики не больше чем морская пыль.

Ни для кого не секрет, что в Обществе Душ время течет иначе, словно густая кремовая масса. Никто не гонится за любовью или истиной, потому что призвание каждого будто бы предопределено заранее, и выверенная дорожка ведет либо к успеху, либо к забвению. У кого на роду написано сиять ярче самих звезд, а у кого сгнить в небытие, и сколько ни бейся, исход всегда один.

Поэтому он предпочитал считать чувства чем-то уродливым, не достойным его внимания, а нежность людей друг к другу лишь вызывала гримасу отвращения на его бесстрастном лице. Твои суждения Бьякуя называл абсурдными, бессмысленными философствованиями в ущерб духовным практикам и взращиванию внутренней силы.
Вот только он не замечал, как всё больше и больше проказ сходят с рук той, кого Ренджи за глаза называл «будущей хозяйкой клана Кучики».

Тебе было можно всё: пререкаться, отлынивать от работы, проспать, а то и вовсе не прийти на тренировку с ним и запрыгнуть сзади на широкие плечи, крепко вцепившись, как назойливая коала. Пока Бьякуя не замечал, ты медленно, но верно проникала в его сердце и разум, своим присутствием занимала его мысли, являясь даже в сновидениях, чтобы очаровать его своей безобидной улыбкой.

Он ворчал, ругался, ссылаясь на внутренний устав и распорядки, но всё же терпел, изредка поглаживая тебя по голове. Беспокоился, стоило на твоем лице образоваться складке между бровями, будто эти терзания в миг становились его собственными.

Осознание свалилось на него внезапно. Как гром среди ясного неба, как кувшин холодной воды в постель ранним утром. Это чувство мгновенно заставило напрячься каждую клеточку его крепкого тела.

Эмоции, чувства — всё это бесполезное, слабость, доступная смертным, которые не видят ценности своей жизни и растрачивают душевные ресурсы на пустяки. Бьякуя ведь не такой. Капитан шестого отряда не может быть слабым, не может допустить мягкости в сердце, потому что каждое из принятых решений должно быть жестким и бескомпромиссным, чтобы никто не смел сомневаться в его безупречной силе.

Но в твоем присутствии ощущалась погибель. Ты ядом растекалась по его холодным венам. Пробиралась так незаметно и быстро, что в сущности своей стала опаснейшим врагом.
Кучики даже запах твой за версту чуял: что-то мягкое, цветочное, как свежий порыв летнего ветра в поле, своим присутствием окрашивала мир в яркие цвета, пока Бьякуя не стал зависим. В толпе он жадно искал твой взгляд, и случайные прикосновения рук посылали электрический импульс по всему телу… А самое страшное — он не знал, чувствуешь ли ты то же самое. Учащается ли твое сердцебиение рядом с ним? Видишь ли ты во сне его образ? Есть ли в твоей душе место для него?

— Клинок ниже опусти. Грудная клетка должна быть закрыта. Не давай противнику шанса нанести удар. — В розовато-оранжевом свете заходящего солнца Бьякуя терпеливо сжимал в руке твое аккуратное запястье, направляя старую катану точно в центр тренировочного манекена, отрабатывая нижний удар.

Такие встречи стали редкостью в последние несколько месяцев, и он откладывал свои дела, чтобы уделить один вечер чувствам. В непосредственной близости изучить каждый параметр, сверить с нормой, проверить отклонения и в очередной раз убедиться в собственной глупости.
Ему не было дела до всех. Суматоха и смена влияния в Обществе душ миновали его, как что-то ненужное и чужое, потому что все мысли были заняты тобой.

Ветер упрямо нашептывал знакомое имя, вкладывая в разум слова откровений, которые грозились сорваться с языка, стоит лишь немного ослабить бдительность. Концентрация, сила, скорость. Кучики чувствовал себя безмозглым животным, идущим на поводу собственных инстинктов. Тело горело в этой близости, стремясь быть ближе к объекту обожания так, что он едва не дрожал, стоило кончиком носа уловить знакомый аромат.

— Я устала. Давай перерыв возьмем? Вон уже и солнце садится. Закат красивый, аж дух захватывает. — Стальное лезвие с тихим шуршанием воткнулось в сырую землю. Если бы ты была олицетворением одного из семи смертных грехов, то это определенно была бы лень.

Пронзительный взгляд его серых глаз неотрывно следовал за тобой, куда бы ты ни пошла, и за этим нерушимым фасадом нельзя было разглядеть всю глубину чувств. Странная, не свойственная Бьякуе забота теплилась где-то на кончиках пальцев. Желание снова коснуться, протянуть руку и ощутить на коже мягкость длинных волос. Сейчас ты была особенно красива, а он молчал, как испуганный мальчишка, глотая вертевшиеся на языке слова. Они комом застряли где-то в середине горла, наотрез отказываясь выходить и не давая сделать вдох, так что Кучики лишь беспомощно сжимал свой духовный меч.

— Хорошо. Только не долго. — Не было нужды давить на тебя. Эти тренировки были не больше чем блажь для него самого, и Бьякуя так отчаянно желал, чтобы это время оставалось приятным воспоминанием где-то в отголосках твоего сознания. Крошечное, но светлое, мысли о котором навевали бы желание увидеть его снова.

На краткий миг взгляд задержался на аккуратном изгибе твоих плеч, тонкой шее и каплях пота, стекающих по светлой коже. Тело реагировало как следует, инстинктивно, и Кучики, будто очнувшись от долгого сна, коснулся острой линии скул. Мягко, едва ощутимо кончиками пальцев скользнул к мягким губам и замер, почти испуганно наблюдая.

Такое простое касание будит что-то чуждое внутри него, темное и опасное, взывая к импульсивным порывам, сводя с ума. Ты ближе, чем когда-либо, ближе, чем он когда-либо мечтал, и каждое из чувств ощущалось раскаленным железом на ничем не защищенной коже. Хрупкая уязвимость, скрывавшаяся под слоем толстой брони, рвалась наружу; нежность, что Бьякуя неумело прятал за сухой раздражительностью, просачивалась сквозь него, вливаясь в теплеющий взгляд серых глаз.
Твой огонь против его холода — как искра подле канистры с бензином. Она опасна: стоит сделать хоть шаг неверный, преломить и нарушить момент, как он насовсем тебя потеряет, горечью поражения растекаясь на языке.

Наклоняясь все ближе с каждой секундой, в конце концов Кучики увидел в твоих глазах пылающий на горизонте закат, цветение первой сакуры и любовь, томившуюся так глубоко, что страх пробирался в прожилках сознания. Ты заперла её так далеко в своей внутренней клетке, не давая вырваться, и ждала. Ждала первого шага, намека, немного нежности, чтобы в ответ окунуться в него с головой. Не прочь была целиком отдаться ему и на самом существе своем выжечь чужое имя.
Бьякуя пытался запомнить это.

Заклеймить момент на подкорке мозга, томный и соблазнительный, когда ты так близко, что звук дыхания слышится ему громче ветра, а за всей красотой чувствуется мягкость.

Совсем неумело, будто впервые, он накрыл губами твои. Языком скользнул меж припухлых, искусанных губ и ближе к себе притянул, шершавыми пальцами цепляясь за грубую форменную ткань.

Ты, как кошечка, выгнулась, руками обнимая напряженную мужскую шею. Прижалась крепко так, точно хотела с ним воедино слиться, и ноги предательски ватными стали. Если бы не крепкая хватка на тонкой талии, непременно рухнула бы, утягивая его за собой на ковер зеленой травы.
Мысли по-дурацки путались, пробегали сотней картинок перед глазами — глупых, наивных, но от них сердце быстрее стучать начинало, норовя вот-вот из груди выпрыгнуть.

— Крепче держись, — голос охрип от эмоций. Бьякуя и сам едва узнавал его, точно им движет нечто неведомое, чуждое. Не прерывал, не сопротивлялся, позволяя этой части себя, далекой и незнакомой, командовать нынче парадом. Целовать тебя, будто завтра уже не наступит, на ухо шептать ласковое безумие и наслаждаться мгновением.

Весь мир может дотла сгореть, пускай. Он на пепелище продолжит тебя в руках своих и обнимать, потому что сейчас в тебе его мир.