Апаши: хулиганы Петербурга

В конце XIX столетия Петербург развивался уже по-настоящему бурными темпами — развивалась промышленность, разрастались жилые кварталы, многообразнее и насыщеннее становилась городская жизнь. Население Петербурга стремительно увеличивалось и вместе с городом росло как на дрожжах.

С расширением масштабов работы промышленности и частных предприятий увеличивался и поток крестьян из окрестных губерний. Они приезжали в столицу на сезонные заработки — таких людей именовали «отходняками». Всё больше таких крестьян решало не возвращаться в родную деревню, оставаясь в городе навсегда.

Но, конечно, далеко не всем это удавалось. Многие молодые люди – кто в силу жизненных обстоятельств, кто в силу недостатка способностей или трудолюбия, а кто из-за пагубных привычек или по иным причинам – оказывались на обочине жизни.

На исходе XIX столетия они стали сбиваться в стайки, и постепенно сформировался новый феномен, быстро ставший бичом города – появились апаши.

Апаши – это городские хулиганы, разбойники, терроризирующие законопослушные публику буйными выходками, нахальной бравадой, разбоем и грабежом.

У этих людей было много прозваний: башибузуки, босяки, «джеки-потрошители», хулиганы, но прежде всего они стали известны именно как апаши.

Париж

Всё началось в Париже после разгрома города времён Парижской комунны и последовавших затем социальных пертурбаций. Апаши принялись грабить прохожих на улицах средь бела дня и устраивать драки с полицией. Название бандиты позаимствовали у племени апачи: как раз тогда молодёжь стала зачитываться фронтирной и приключенческой литературой, романами Майн Рида и Фенимора Купера, а среди обывателей набирали популярность байки о хитрости и жестокости индейцев.

Популярности образам ковбоев и индейцев добавляло колесившее по всей Франции 1880–90-х «Шоу Дикого Запада Буффало Билла».

Больше всего индейской эстетикой прониклись городская криминализированная молодёжь, которая и стала величать себя «apaches» – то есть «апачи». Это слово во французской форме «апаши» вошло и в русский язык, став нарицательным.

Парижские апаши терроризировали город, начиная с 1880-х гг. (до того в Париже столь скандально куролесили разве что «коммунары»), но пика феномен апашей достиг в начале XX столетия. Маргинальные проказники чудили шалости и учиняли форменный грабёж, резали людей прямо на бульварах и вступали в нешуточные боевые столкновения с полицией. Пьянство, сутенёрство, поножовщина, разбой и многое другое – всё это удел апашей, которых от десятилетия к десятилетию становилось всё больше. В одном только Париже десятки тысяч апашей в начале XX века переступили отметку сотни тысяч.

Апаши стали фундаментальным символом тёмной стороны «Прекрасной эпохи» и производили на современников неизгладимое впечатление.

Расцвет апашей шёл рука об руку с ростом столичного благосостояния и поступью технического прогресса. В избытке процветали кабаре и мюзик-холлы, уличные кафе и солидные рестораны, синематографы и кафешантаны. Но витальное развитие затронуло не только светлые грани общества, но и его тёмную сторону. Во все эти заведения и на парижские улицы стекались также и хулиганы.

Апаши, страстно романтизировавшие свою неприглядную криминальную повседневность, стали настоящей субкультурой парижских предместий. В моду апашей вошли жеваные колышущиеся на ветру рубахи с широким открытым воротом и яркие шарфы-повязки на шею. Кроме того, парижскому апашу, стремящемуся быть модным, непременно необходимы были кепка и начищенные до зеркального блеска остроносые штиблеты.

Апаши стали не только грозной силой изнанки Парижа, но и самой настоящей субкультурой, имеющей свой арсенал деталей гардероба и набор узнаваемых образов. По мере усугубления криминальной ситуации наличие подобного гардероба могло стать поводом для ареста или избиения полицейскими.

Любой субкультуре нужна собственная картина жизни, и апаши стали видеть себя эдакими городскими партизанами, гордыми и непреклонными героями, борющимися с проклятым миром буржуа, круассанов и автомобилей.

Кроме того, субкультура апашей имела и другие атрибуты. Апаши создали собственный язык, непонятный другим горожанам (эдакий арго), они выдумывали друг другу странные клички и переименовывали городские районы и дворы собственными названиями.

Оружие — отдельная грань жизни французских апашей. Многие из них промышляли грабежом и разбоем, и потому ножи, дубинки и кастеты считались предметом гордости и часто украшались. Если верить прессе, оружию могло даваться какое-нибудь романтичное имя, вроде «Жюстин» или «Проламыватель черепов». Подобной романтизацией стали щеголять не только уличные разбойники, но и пресса – сперва французская, затем и мировая.

Визитной карточкой разбойников стало универсальное орудие, которое так и называется, «апаш». Оно представляет из себя револьвер без ствола, совмещённый с кастетом и откидным ножом. Хотя такой изысканный инструмент был доступен далеко немногим, он стал довольно распространён, обратившись символом хулиганского шика.

Другой приметой романтизации стали татуировки – некоторые фатоватые апаши делали татуировки с изображением гильотины и подписью: «Моя последняя прогулка», либо «Вот, как я закончу свои дни»; другие – в виде кольца из точек вокруг шеи и надписью: «Палач, руби по пунктирной линии». Так апаши нагнетали ореол романтичного трагизма своей жизни, свой статус «отверженныж». Следы этой культуры мы нередко встречаем и теперь.

Первоначально апаши были бичом парижских предместий, однако и жители других районов не чувствовали себя в безопасности. Красноречивы строки парижского издания National Police Gazette от 21 октября 1905 года:

«Самые ужасные головорезы мира. Мастера воровства. Они ожесточённо дерутся на ножах в общественных местах среди бела дня. Не боятся и презирают полицию. Они преданны друг другу в любых обстоятельствах, живут по своим законам и объединены против общества. В Париже... есть улицы более опасные, чем улицы какого бы то ни было другого города. И всё это из-за отчаянных парижских бандитов. 15 лет назад песни и танцы парижских хулиганов были для публики в новинку и стали популярны. Тогда они ещё жили мало кому известной жизнью в своих «странных» кварталах... Сегодня эти головорезы уже в центре столицы. Они чувствуют себя как дома в самом сердце старого города, рядом с собором Нотр-Дам. Не проходит и дня без того, чтобы они появились на улице Сен-Мартен, в районе Монмартра, в Газетном ряду; Севастопольский бульвар и улочки вокруг Центрального рынка также становятся свидетелями каждодневного насилия; и площадь Бастилии превращается в настоящее поле битвы между апашами и полицией, что переходит все рамки».

Неудачи полиции, неспособной обеспечить безопасность на улицах города, была очевидна для всех, и апаши стали овладевать и центром Парижа. Недаром 20 октября 1907 года на обложке всё того же популярного издания Le Petite Journal illustre появилась характерная карикатура «Апаши, чума Парижа»: огромный апаш с высоты своего роста с презрением смотрит на маленького полицейского:

Бульварные газеты смаковали «подвиги» апашей, печатали фотографии главарей банд, уделяли выходкам апашей целые газетные полосы. Неудивительно, что апаши стали смаковать невиданным общественным вниманием, которое только толкало их на новые безобразия.

Действительно, апаши стали грандиозным образом, не сходящим со страниц прессы. Неудивительно, что романтичный флёр парижских бандитов стал всё глубже врезаться в европейскую культуру.

Нельзя не сказать о «танце апашей», изображающем избиение апашом-сутенёром проститутки, который неожиданно стал невероятно популярен не только во Франции, но во всей Европе. Этот агрессивный и попросту опасный для женщин танец стал предметом общественных дискуссий. Автор русской газеты «Раннее утро» в октябре 1908 года с удивлением отметил:

«Танец апашей – этих подонков современного Парижа, был недавно впервые исполнен в одном из обозрений какого-то монмартрского театра-шантана. Любой новый танец влияет на парижан с силой эпидемической. Танец апашей был подхвачен широкими кругами общества, и теперь в самых светских домах он завоевал себе почётное место в списке излюбленных танцев падких до острых ощущений парижан».

Интерес к апашам действительно был повальным и напоминал эпидемию. Недаром русские журналисты иногда использовали обороты вроде «зараза» и «микробы апашей».

Негодующий русский журналист сетуя на феномены вроде танца апаша, назвал их «осадками культуры». Но скепсис и пренебрежение тут оказывались бессильны – образ апаша уверенно шагал по Европе. С трибун и из газетных статей доносились призывы решить страшную проблему, силой и воспитанием, доносились негодования об избалованности подонков общества политикой гуманизма, о необходимости искоренить страшное явление… Власти пытались принимать меры – аресты, высылки, угроза телесных наказаний и отправка в колониальные военные части – ничто не в силах было обуздать апашизм.

Образы хулиганов и их насилий возникали не только в прессе, но обосновывались даже на экранах синематографов, ведь киношники не могли обойти стороной такой фактурный материал.

Эпидемия субкультурного бандитизма стала проблемой не только французской столицы, но, как отмечалось выше, проникла в Россию и оказалась настоящим бичом, в особенности для Петербурга.

Петербург

Первоначально петербургские шайки подростков были оригинальным явлением – не имевшие заработка шалопаи, юные пропойцы и подонки общества стали сбиваться в стайки, которые давали им опору, ощущение места в жизни и определённой защищённости.

Бойко развивавшийся Петербург, цветущий огнями театров и синема, блеском ресторанов, игривой свойскостью театров-садов богемных кабаре одновременно наводнялся публикой, отличавшейся враждебностью к его быту и блеску и неустроенностью своего положения.

На фоне прогресса и роста благосостояния Петербурга развивались в тени его парадных сторон преступный мир и изнанка города. Свои ресурсы этот мир черпал как в местных маргиналах и пройдохах, мошенниках и ворах, так и в съезжающихся в столицу на заработки крестьянах, в промышляющих “эксами” революционерах, этнических бандах или в приезжающих “на гастроли” преступных группах, а такж в уже существующей криминальной инфраструктуре города.

Если обыкновенная преступность живёт чаще всего ради наживы и каких-то конкретных целей, то феномен апашей или хулиганов имеет иную природу. Французское слово «апаши» осело в России вместе с романтичными или критическими образами французских удалых разбойников-маргиналов. Немного позднее конкуренцию ему составит слово «хулиганы», по одной из версий, произошедшее от имени Патрика Хулигена (лондонского бандита ирландского происхождения), а по другой — в честь ирландской уличной банды Hooley gang.

Хулиганство — это преступление, не имеющее цели: оскорбление, избиение или убийство, жертвой которого чаще всего становятся совершенно случайные люди. Хулиганов выделяла мотивация: они совершали нападения, буйства, разного рода выходки или даже избиения и убийства без видимой выгоды для себя, просто «из озорства» или «удали».

Поэтому представителей криминального мира можно условно разделить на две разные и порой диаметрально противоположные категории — профессиональные преступники и хулиганы. Для первых криминальная деятельность – способ заработка и образ  жизни, вторые же  склонны к преступлениям без всякой материальной мотивации  — из озорства или в пьяном виде. Отношение к жертвам также было разным: профессиональные преступники считали физическое насилие, особенно убийство, делом неприятным, низким и грязным; а в хулиганской среде, напротив, избить или убить человека считалось делом обычным и даже почётным или изысканным.

Юные разбойники стали напастью для добропорядочных горожан, и с тех пор газеты запестрели заметками об их жизни и повадках. Редкий номер обходился без рубрики «проделки апашей», которую публикует, к примеру, «Петербургский листок». Повсюду только и видны заголовки об апашах и хулиганах. Постепенно именно термин «хулиганы» стал набирать популярность – это ещё одно наименование характерной публики, только уже английское – Британию подобная напасть тоже не обошла стороной.

С тех пор на страницах прессы раздавались призывы искоренить банды апашей, обсуждались меры, способные покончить с феноменом хулиганства, шла дискуссия о том, что эффективнее: по примеру британцев и датчан, столкнувшихся с той же проблемой, вернуть телесные наказания или же с большим усердием бороться с неприкаянностью рабочей и крестьянской молодёжи, делая упор на искоренении беспризорности, мерах социального и бытового устройства и создании большего числа специальных учреждений.

Заметной проблемой столицы стала беспризорность. Множество детей и подростков использовались преступными синдикатами как сборщики милостыни, проститутки, воры. Существовали целые нищенские бригады, использовавшие детей для вымогательства денег у сердобольных горожан. Зачастую нищенским промыслом занимались целые провинциальные сёла, выходцы из которых отправлялись на заработки в столицу вместе с детьми.

Слишком бурно разраставшееся рабочее население Петербурга тоже служило ресурсной базой для криминального мира. Зачастую вчерашним крестьянам нелегко было адаптировалась к городскому быту, и они сохраняли многие сельские привычки.

Проблему парадоксально усугубляла промышленная модернизация – в начале века на заводах стали появляться поточные линии, при которых квалификация рабочего не играет той роли, что раньше. Поэтому всё больше непрофессиональных работников и женщин находят места в промышленности. В результате на Выборгской стороне, за Невской и Нарвской заставами нередким явлением стали семьи, где работают оба родителя – часто взрослые пропадали на работе, по делам или в питейных, а десятки тысяч детей на окраинах оставались на весь день без присмотра. У многих не было отцов, матери работали на фабриках, в прачечных или в услужении.

Наконец, особую группу беспризорников составляли ремесленные ученики, "мальчики" из трактиров, портняжных мастерских, парикмахерских и т.д. Утомляясь от тягот работы или злоупотреблений хозяев, они бежали на улицу и пополняли ряды беспризорников.

Городские власти активно создавали для беспризорников приюты и детские дома, открывали народные дома и чайные, стремились устроить досуг молодёжи и рабочей детворы, но население Петербурга увеличивалось слишком быстро (за первые пятнадцать лет ХХ века - с 1,5 миллионов до 2х), чтобы проблема беспризорности, детской преступности и нищенства могла быть эффективно решена. И неприкаянные юные ребята 12-20 лет всё чаще оказывались предоставлены самим себе и сбивались в стаи.

Эти шальные компании разрастались и вырабатывали свои привычки и отличительные черты. Первоначально такую публику именовали «башибузуками» как турецких головорезов, заливавших кровью Балканы. Но затем мода на парижских апашей захлестнула и нашу прессу, и петербургских хулиганов стали именовать апашами.

Последним это тоже импонировало, и они усердно стали перенимать парижскую моду и выдумывать нечто своё. Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид – всё это стало отличительными чертами петербургских апашей. Характерно для безобразников весьма внимательное отношение к внешности - челка на манер свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расчёска и зеркальце.

В кармане - финский нож и гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде. Все эти атрибуты принадлежности к рядам апашей стали предметом нарочитого щегольства петербургских уличных разбойников.

Банд же стало множество. Всё началось в конце XIX века с предместий на петербургской стороне – там возникли группировки «Гайда» и «Роща». Чуть позже появились «Колтовские». Все эти банды возникли на Петербургской стороне - районе, где в 1900-е годы шло непрерывное строительство и деревянная застройка все ещё соседствовала с фешенебельными доходными домами, бойко заселявшимися петербуржцами среднего достатка. Население Петербургской стороны быстро менялось - в деревянных домиках с мезонинами доживали своё семейства мелких чиновников, торговцев с Ситного рынка, а ближе к Невкам селились рабочие с местных фабрик и заводов.

Разрастающиеся жилые массивы всё активнее переходили в рощи, капустные поля, заброшенные сады бывших роскошных дач и занимали их место. Отсюда рождались контрасты, и подчас добропорядочным петербуржцами в тёмную пору непросто стало избежать участи жертв апашей.

Наконец необычайные возможности для потайной и разбойной жизни давали Петровский и Александровский парки. В этом последнем раскинулся Народный дом с его дешёвой антрепризой, аттракционами и развесёлыми танцульками.

Рощинские и гайдовские без преувеличения почувствовали себя хозяевами на Большом проспекте Петербургской стороны и прилегающих к нему улочках. Они принялись изводить местное население разными способом: от обыкновенного грабежа или нападений до экстравагантных выходок. К примеру, заметив идущих девушек, хулиган мог броситься с разбега между ними, хрюкая по-свинячьи или мяукая по-кошачьи. Зимой они хулиганы буквально сбивали прохожих с ног снежками. Взрослые буяны и подростки приставали к проходящим, особенно к дамам, и подчас вырывали ленточки из кос гимназисток, чтобы дарить их потом своим возлюбленным как трофеи. Ночью по Большому проспекту ходить не решался никто – хулиганы могли безнаказанно избить, ограбить, надругаться. А стоило городовому сделать хотя бы шаг по направлению к рощинцу или гайдовцу, как те мгновенно утекали во тьме через проходные дворы.

Постепенно банды стали появляться и в других частях города, что тревожило апашей-первопроходцев из «Рощи» и «Гайды». По словам родоначальников питерского хулиганства, ножи и гири они применяли только в стычках с соперничающими группировками, не промышляли сутенерством, а вот те, кто пришел им на смену, были горазды на любое беспричинное преступление и даже использовали своих возлюбленных как товар.

Развитие хулиганства приводило к войне между группировками. Апаши жестоко расправлялись со сверстниками-чужаками, случайно забредшими в чужую часть города. Обычным стали и организованные вторжения на территорию «противника»: к примеру выходцы из Песков могли атаковать «владения» других хулиганов. Обычное сообщение «Петербургского листка» за 1903 год:

«Между молодёжью Большой Охты и Песков уже давно существует вражда, постоянно происходят драки. Охтинская молодежь отправляется в город не иначе как группами. 12 января в воскресенье на Большой Охте раздался крик: "Братцы, песковские пришли на Охту, наших бьют!" Толпа охтинцев бросилась на выручку нескольким парням, которые подверглись нападению сорока песковских».

Эти конфликты банд органично накладывались на сельские привычки вчерашних крестьян, наводнивших Петербург. Повседневной жизни промышленного рабочего нередко привычны были кулачные драки, так знакомые по жизни в деревне. К примеру, нередко охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристани, солдатами, фабричными стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов регулярно молотили друг друга и ближайших деревенских сверстников; рабочие за Нарвской заставой тоже молотили друг друга, а распространенным занятием  путиловцев, заливавших несладкую жизнь, были кулачные бои в районе Горячего поля и на даче Лаутеровой.

Наконец, нередким зрелищем для жителей Семенцов и Измайловских Рот становились драки извозчиков со столярами на Измайловском проспекте.

Словом, крестьянские привычки “тутошних” бороться с “тамошними” накладывались на городскую жизнь, приобретая связи с местностью или профессией. Поэтому новопоявившееся насилие хулиганов налагались на благодатную почву.

То же знаменитое революционное насилие над заводскими мастерами и многие “пролетарские” привычки имели тот же корень. С этими причудливыми переплетениями крестьянского мировоззрения, рабочего быта и криминальной среды связаны и манихейское противостояние “буржуям” и полиции, а также несколько параллельная жизнь “рабочего Петербурга” начала XX века привычному течению жизни столицы.

Количество группировок росло. На Васильевском острове появились «васинские», к северу от реки Смоленки – «железноводские», в Песках – «песковские», на Выборгской стороне «фризовские» соперничали с «самсоньевскими», буйствовали «владимирцы» и «вознесенцы», на Петербургской стороне орудовали «рощинцы» и «гайдовцы», а также  «дворянские» (близ Большой Дворянской). Главными местами для прогулок хулиганов считались Вознесенский проспект, Садовая за Сенным рынком, Фонтанка, Шлиссельбургский проспект, район Нарвских ворот, Пески, Лиговка и особенно Холмуши, о которых мы уже писали.

Всё это бурное соперничество выливалось в поножовщину, массовые драки и громкие дела. К этому добавлялись привычные занятия апашей и бандитов – грабежи, разбой и насилие над горожанами. Иногда они объединялись для организованных налётов, а подчас устраивали массовые побоища.

Городские власти стремились улучшить условия жизни неблагополучной молодёжи, а полиция усердно боролась с тревожными явлениями, приговаривала схваченных хулиганов к высылкам и к заточению, совершала крупные облавы… Однако полицейских сил зачастую недоставало, а на рабочих окраинах сложились форпосты апашей, где хулиганский мир прочно и причудливо сплетался с рабочей средой, преступным миром и революционным подпольем.

Особенным толчком к развитию хулиганства послужили революционные события и беспорядки, в ходе которых масштаб проблемы вырос на порядок и охватил уже не только петербургские предместья, но и всю столицу.

Действительно, после 1905 года хулиганство с новой силой охватило Петербург и постоянно давало о себе знать.