10. на шаг ближе.
Если Вы обнаружили ошибку или опечатку, пожалуйста, сообщите мне либо в личные сообщения канала, либо отметьте в публичную бету на Фикбуке. Спасибо. Приятного чтения.
Находясь в помещении со стойкой администрации мотеля, Стэнли чувствовал себя, мягко говоря, неуютно, хотя поблизости, кроме него самого и Бэки (как гласит неаккуратная надпись на розовом бейдже), никого не было.
И не сказать, что кто-то вообще мог бы быть; Кенни и Крэйг остались в номере, а других постояльцев — заселяющихся или съезжающих — Стэн пока ни разу не видел. Но, само собой, это не означало, что тех совсем нет. Также что-то одновременно выдавало и их полное отсутствие, — мимолётно заглядывая в номера через толстые мутные стёкла, Стэн не замечал не то что людей, даже, возможно, их личных вещей.
И это было странно. Более чем.
Люди — собственники; людям жадничать — не привыкать стать.
Своё люди берегут, а чужое — отберут.
А после себя всегда оставляют следы: брошенные на чердаках картонные коробки с не такими уж и необходимыми вещами, затянувшиеся со временем и жгучей злобой уродливо-белёсые полосы, осколки грязных кружек, беспомощная, высохшая хтонь и жужжащий в черепной коробке рой.
от костей и вещей куда проще избавиться, чем от них — кислота не растворит.
Люди чаще всего пытаются обустроить любую обстановку под себя, потому что собственный комфорт, мнимое ощущение так называемого «дома» — куда приоритетнее всего остального.
Им важно разбрасывать повсюду собственные частички, чтобы оставаться где угодно и стать частью чего-то зараз.
однако при этом они во всяком случае останутся неполноценными и уязвимыми — почти карточными домиками.
Всё в номерах указывало на то, что те не были наполнены естественной жизнью, некоторой обжитостью, зато явно выглядели искусственными и брошенными. Причём не первый месяц. В них не соблюдался идеальный порядок, но и заядлого хаоса не наблюдалось; при этом что-то покрылось слоем пыли и верхние углы заросли паутиной.
За номерами никто без надобности не ухаживал, потому что постояльцы останавливались очень, очень редко — таков, к сожалению, итог.
Стэну всё равно. Хотя только мысль о пустых номерах заставила его хорошенько нервничать.
Стэнли бегло взглянул на Бэку за ресепшеном.
Как Марш понял, девушка тут подрабатывает. Это сугубо личное предположение, но оно «имеет место быть», пускай и останется невысказанным. Спрашивать в лоб и интересоваться чем-то у не знакомой ему девушки Стэну никак не хотелось; робость изнутри немного надкусывала, да и со стороны похоже на неуважение какое-то… Вероятно, ей, как и всем остальным, просто нужны деньги — не важно, лишние или про запас.
Бэка кажется его ровесницей (примерно восемнадцать-девятнадцать лет отроду) и отнюдь не созданной для работы в низкосортных мотелях.
может, она даже помладше будет. так или иначе — плевать.
Всё равно Стэн видит её в первый и последний раз в своей жизни. Больше они, скорее всего, не пересекутся.
Мир, конечно, жутко тесен, но не для них — таких встреч. Случайные люди всегда на один раз; на большее никогда и не сгодятся — попросту не подлежат «восстановлению».
Каждые минут двадцать некто настойчиво звонил по стационарному телефону и интересовался, как обстоят дела в мотеле, при этом Бэка, крайне раздражённая, старалась контролировать свой тон и проговаривать одну и ту же фразу — «Всё хорошо, мистер Томпсон, постояльцы довольны, жалоб нет», обходясь без колкостей. Только звонок завершался, она тут же чертыхалась под нос и не скупилась на всякие оскорбления.
Особенно в сторону многоуважаемого — и трижды посланного на хуй — начальства. Должно быть, мистер Томпсон тот ещё урод.
Марш проникся к ней глубочайшим пониманием и один раз одарил сочувствующим взглядом, что Бэка, естественно, не заметила.
В сфере обслуживания работать тяжело, и Стэн знал об этом, к сожалению, не понаслышке. Мало того, что нужно сохранять лицо, позволять ебанутым клиентам вытирать о себя ноги с их излюбленной присказкой «Клиент всегда прав» (Гарри Селфридж, будь ты проклят), так ещё начальники — та ещё дрянь.
Взять того же Баттерса Стотча. Одноклассниками всё-таки были и даже немного дружили в школе, а в итоге он, лицемерный ублюдок, каждый раз над Стэном насмехается и при этом не забывает строить из себя доброго начальника.
Да из него добрый начальник, как из Картмана балерина — чушь собачья!
Нерегулярные выплаты, наплевательское отношение к работникам и своим любимым клиентам, зато у Баттерса новомодная тачка и непонятные деловые разъезды по Соединённым Штатам круглый год.
Стэнли, если честно, всегда Баттерса недолюбливал; сначала Баттерс казался наивным чудаком, а потом и вовсе — невыносимым.
это, блять, потому, что он в какое-то время с эриком картманом спелся! точно, вот таким же мудилой теперь и стал.
В общем, подработки в этой сфере у Стэна ассоциируются с чем-то плохим и несправедливым.
И, по всей видимости, вскоре придётся искать новую. Не только Стэну, но и Кенни вдобавок; с Баттерсом никак не получается связаться и предупредить его, соответственно, тоже.
Отлично, один раз не протрёшь по велению его высочества полы — и всё, ты в чёрном списке.
Ещё и Кенни умудрился подставить, впутывая его в эту инопланетную муть. А Маккормик ведь относительно недавно делился со Стэном искренней радостью, что, наконец, более-менее стабильную подработку нашёл!.. Стэн, бывало, беззлобно посмеивался, когда Кеннет без умолку балаболил: «Такими темпами скоро миллиардером стану, вот увидишь!». Но у него так глаза блестели. Ярко.
Стэн недолго сердится, когда Баттерс не отвечает на его звонок (в очередной, сука, раз), а потом суёт телефон Кенни в карман штанов и скрещивает руки на груди. Он яростно пожёвывает губы, опуская взгляд на ноги, и подмечает кое-что.
была ли здесь эта трещина пару минут назад?
Она не крохотная, приметная тем, что единственная, и Марш уверен, что точно не замечал её ранее. Стэн всматривается в глубокую борозду на тёмном полу и отмечает её сходство со следом от удара ноги. Отчего-то Стэну моментально становится не по себе. Ну, не могла же она просто так появиться, так? Значит, кто-то эту трещину оставил и, если принимать во внимание то, что она бросилась в глаза только сейчас, в добавление к этому совсем недавно; кто-то очень злобный.
Стэнли, конечно, мог поинтересоваться у Бэки напрямую, чтобы удовлетворить своё любопытство, но решил лишний раз рот не открывать.
Всего лишь трещина — и Бог с ней.
лучше промолчать, чем сказать что-то лишние — высказанных слов не воротить.
Он по-прежнему не чувствовал себя хорошо.
Проблема крылась уж точно не в Бэке, пускай Стэну она с первого взгляда и показалась немного чудаковатой. Её чудаковатость, наоборот, некоторых слегка умиляла; Маккормик, например, отзывался о ней исключительно в положительном ключе.
Это неудивительно. Кажется, когда-то он встречался с похожей девушкой и был всецело доволен их отношениями. Маккормик радостно болтал о ней месяцами, а после — неожиданно замолк.
Стэн не уверен, помнит ли её имя.
А сейчас — Бэка (бейдж в помощь).
У неё белокурые волнистые волосы, что спадают немного ниже узких плеч, запоминающиеся, выразительные черты лица. У неё большие тёмно-карие глаза, подведённые кайалом, и короткий вздёрнутый носик, чуть пухлые губы, окрашенные в малиновый, родинка — да и в целом Бэка достаточно привлекательная особа. Миловидная и миниатюрная — для Стэна она выглядит обычно.
перестал бы, наконец, без толку убиваться по кайлу — возможно, и приглянулась бы.
В ней определённо что-то было.
Они не вели светские беседы и внимания друг на друга не обращали. Иногда Стэн сталкивался взглядом с Бэкой, но тут же, смущённый тем, будто его поймали с поличным за чем-то нехорошим, отворачивался и старался больше не доставлять девушке неудобств. Она ничего не говорила. Возможно, ей было просто плевать.
Оно и к лучшему. Чуть что — и Стэнли бы со стыда сгорел.
Причина того, что ему было дискомфортно, крылась скорее в ощущениях и чём-то далёком, но не забытом, что периодически напоминало о себе слишком навязчиво и нарастало в геометрической прогрессии где-то в душе, а не в атмосфере придорожной гостиницы. Само собой, отвратная атмосфера тоже влияла; однако вряд ли смогла бы когда-нибудь довести до такого критичного состояния, как это делала со Стэном некая итерация.
Итерация куда страшнее безвкусного интерьера, грязных штор и окон, потому что она, непредсказуемая, возникает всегда не вовремя.
Несмотря на то, что в помещении, в котором он провёл суммарно около трёх часов (так, по крайней мере, ощущалось), никогда никаких изменений не наблюдалось и каждая вещь покорно оставалась на своём месте, из раза в раз всё вокруг продолжало казаться незнакомым. Конечно, это можно было бы легко объяснить тем, что Стэн никогда не бывал здесь раньше, или его трудными взаимоотношениями с новыми обстановками в целом, к которым ему всегда приходилось привыкать из-за частых переездов, однако одного объяснения в скором времени стало недостаточно.
Примерно с тех самых пор, когда в грудной клетке материализовалась неумолимая тревога. Дело даже не в том, что она появилась — и совсем не важно, с причиной или без, — а в другом — она разрасталась сорняками и становилось всё хуже и хуже.
Хотя, казалось, недавно что-то потихоньку стало налаживаться! Впрочем, Стэн смирился с этим очень давно; его белые полосы — почти ничтожные штрихи — куда короче чёрных.
За короткий промежуток времени на плечи Марша взвалилось слишком много всего, и Стэну казалось — вернее, он это знал, — что ещё немного — и он свихнётся.
Он был не готов; он был не готов ко многому, что произошло в его жизни, и никогда бы не смог подготовиться к тому, что ещё должно было произойти.
Нельзя подготовиться к тому, что ты не знаешь, а жизнь — это чёртово колесо фортуны.
Никаких закономерностей. Никаких расчётов. Никаких оправданных надежд.
И его даже ничто и никто не спрашивает, готов ли он к чему-нибудь, а просто всё происходит — своим ходом, как Господь Бог велел или как предопределена судьба.
Какая-то безликая могучая сила определяет жизнь целиком, а его воля и выбор ничто не решают. Безусловно, в некоторых ситуациях Стэнли действительно ничего не мог сделать, но от этого лучше не становится.
мог и попытаться в конце концов.
Стэн не знает, нормально ли чувствовать бессилие и осознавать свою никчёмность в полной мере (если капельку подраматизировать), но это, чёрт побери, так гадко.
лучше ничего не чувствовать, чем это.
Он ни на что не влияет, ни на что не может повлиять; события происходят, когда должны происходить, и события происходят так, как должны происходить.
из этой обречённости не выбраться; любое действие или бездействие повлечёт за собой последствия.
Стэн, в общем-то, давно перестал чувствовать себя в безопасности, и на это найдётся целое скопище разного рода первопричин. Веских и тех, что другие люди никогда всерьёз не воспримут и не отнесутся с пониманием — увы, даже не попытаются, — зато странными обязательно сочтут и с отрадным удовольствием высмеют.
Вереница самого плохого затянется петлёй на шее — да потуже, — и лопнут кровеносные сосуды, окропляя молочно-белые косточки и въедаясь в них кислотой.
а от указательных пальцев на теле вздуются язвы, и язвы заговорят на человеческом языке о нечеловеческих вещах, мимикрируя под стать коллективному разуму.
к коже — шов за швом, стяжка за стяжкой, стежок за стежком — пришьют иглами уродливые, обожжённые этикетки.
Мир запрятал что-то за спиной и улыбнулся, обнажил клыки и протянул тебе руку. Вот она, прямо перед тобою, спеши её принять, пока он, благосклонный и справедливый, предлагает, пока он настроен! Если откажешься, имей в виду, не стерпит — затаит обиду на сотню лет вперёд и потом припомнит.
У него везде глаза и уши; ему не косно ни подсмотреть, ни подслушать, а после — записать в блокнот. О своих секретах не переживай и не бойся, скоро он тебя в них с головой окунёт; а ты, пожалуй, сможешь отыскать своё бездушное тело в сточных водах, если повезёт.
у липкого страха глаза велики, края острее и сердечный вой громче; у липкого страха удушливый запах, нестерпимая головная боль и мерзкая, подступающая тошнота.
Но раньше, — когда-то давно, ещё с густой ярко-зелёной травой, игриво щекочущей обнажённые щиколотки, и ласково греющим беззаботную макушку солнцем, на которое смотреть долго очень сильно хотелось (но ни в коем случае нельзя), — всё было по-другому.
Через тёмные линзы пластиковых солнцезащитных очков солнце всё равно оставалось на лазурных небесах, а глаза при этом ни секунды не жгло; время шло своим ходом, а его безвозвратная потеря не ощущалась так остро, как, например, ощущается ныне — острыми крохотными кристаллическими песчинками сквозь пальцы; разбитые и зудящие коленки болеть переставали сразу после того, как мама с заботой подует, а не ныли периодически, только стоит о них вспомнить.
Сама серьёзность казалась такой ненужной и далёкой — слишком «взрослой» даже для взрослых. Она казалась недосягаемой и невозможной. Однако через взросление проходит и сталкивается с тем, к чему нужно относиться серьёзнее обычно-привычной наивности, каждый. И у каждого что-то изнашивается, трещит, ломается.
но что делать со сломанными вещами, людьми и нами?
Раньше «жить эту жизнь» нравилось, люди нравились — нравилось всё вокруг.
Потому что мир, кажущийся открытым и дружелюбным, размером был всего с ладошку; до плохих вещей никогда не получалось дотянуться на носочках, а чтобы стать выше — приходилось кропотливо ждать.
Без всяких задних мыслей, подозрительности к окружающим и проблем; без знаний о тех вещах, о которых лучше никогда не знать, и, соответственно, их понимания.
Детские страхи были обоснованы, но и — глупы.
Из таких страхов имелось следующее: ненароком воткнуть зубцы вилки в розетку, заблудиться в тёмном и страшном лесу, угодить под сметающий всё на своём пути торнадо и вампиры.
Вампиров Стэнли больше не боится. Он уверен в том, что они попросту не существуют. А если… всё-таки существуют (мало ли, вдруг этим летом ему ещё придётся комнату с графом Дракулой делить), то не доберутся, потому что Стэн их ни при каких обстоятельствах в дом не пригласит и те, кровопийцы трёклятые, так и останутся стоять у порога.
Раньше от чего-то страшного можно было с лёгкостью утаиться под одеялом или в надёжных маминых объятиях, и весь страх тут же испарялся, но из этого сейчас — ничего нет.
Примерно в тот момент, когда от страха стало невозможно спрятаться хоть где-нибудь, безопасность для Стэна и стала чем-то относительным и шатким, на деле совсем не существующим и не сбыточным. Даже какой-то дурацкой иллюзией или потешной детской выдумкой, в которую верить при всём желании не получалось.
После того, как треснули розовые очки-сердечки и под рождественской ёлкой перестали появляться подарки, уже никак.
Сомнения целиком и полностью заполонили сознание и не оставили даже трети пространства для чего-то другого, более нужного и светлого, чем они сами. Крайне завистливы, жестоки и жадны, и потому Стэнли пытался игнорировать их целыми днями.
И, будем честны, — получалось так себе.
Несмотря на то, что он никогда не проживал в Луизиане — в штате, который дурно славится самым высоким уровнем убийств и преступлений, к слову, — и так-то не собирался появляться в ней даже проездом, ощущения, казалось, были идентичными — чрезмерно повышенными и чрезмерно неприятными.
станет вдруг неимоверно и тошно.
Наверняка он, оказавшись в штате пеликанов и почувствовав неладное, тут же сломя голову пустился бы прочь.
Чтобы не намокнуть под дождём, нужно спрятаться от него, пока на небосклоне нет ни тучки и непогода не застала врасплох. Как только набегут кучевые облака, благородный порывистый ветер восстанет, заскрипит ветками о хлипкое окно и дождь хлынет как из ведра, будет уже поздно — и осадки пропитают насквозь и одежду, и волосы, и мысли.
станет вдруг липко и тягостно.
Стэн Марш всё также оставался трусом, но никак не — наивным глупцом. Он знал, что, промокнув до нитки, обязательно простудится, а не надеялся наобум, что ничего плохого не случится и всё обойдётся.
Чистую безопасность он чувствовал лишь в переплетённых с Кайлом пальцах и Канзасе, но пальцы отслоились от наивного единого целого, а Канзас навсегда сгорел, скрывшись под стремящимся к нежной небесной синеве аэрозолем.
Ныне нет ничего, кроме мягких искр, прилипших жевательной резинкой к глазам, скребущегося в грудной клетке страха и навязчиво жужжащих в голове воспоминаний.
Для остального в картонном мирке уж слишком тесновато — и так ютиться с комком капризных нервов приходится.
Долгое время Стэнли не мог избавиться от мышечного напряжения в грудном сегменте, втянуть ноздрями воздух с шумом, как можно глубже, и покорно позволить кислороду одурманить разум. Кислород, как известно, опьяняет. Тогда и ясная безнадёжность происходящего вокруг вмиг становится не такой важной — сущим пустяком, не заслуживающим ни частицы внимания; становится очередной вещью, оказавшейся под бурой плесенью или высоким столпом дорожной пыли.
Меньше паники, больше кислородной смеси в верхние дыхательные пути — до тяжелого онемения пальцев рук и ног, клонических судорог и потери сознания.
перед глазами — коллаген; в сердце — систола; в черепной коробке — одновременно ужасно громкий рой и тихое ничего.
Эйфория наступает, затуманивает и вытесняет всё — болезни, муки, усталость, — и что-то перестаёт иметь всякое значение.
Но воздух то и дело, что не переставал чудиться затхлым, потому что таковым на самом деле и являлся.
Учитывая тот непреложный факт, что Стэнли чуть не убили совсем недавно, всё стало значительно хуже. Паранойя обострилась, и теперь Стэн не доверял никому и ничему.
В особенности — Крэйгу Такеру, гуманоидам и мотелям.
За время, что вынужденно неразлучная троица — Крэйг, Кенни и Стэн — провела в дороге, они остановились где-то на ночь впервые.
Отдохнуть, как показалось, необходимо каждому из них, а вот денег хватало только на захудалый мотель. Выбор, как можно легко догадаться, был невелик, потому парни и притормозили у придорожной и гнилой «Мечты», то есть, у первого попавшегося мотеля.
«Мечта» хороша: и с низким рейтингом, и с негативными отзывами, и с так себе администратором. О таком действительно можно только мечтать.
С иронии Кенни и Стэн тихо посмеялись возле ресепшена, не забывая обменяться друг с другом парой-тройкой шуток, и решили заселиться в двуместный номер. Так выходило куда дешевле, в отличие от отдельных одноместных; на одиночках в «Мечте», видно, привыкли наживаться и побуждать их доплачивать за личный комфорт. Однако и с желанием сэкономить вскоре обнаружилась одна большая проблема — их милый инопланетный попутчик.
Для Маккормика это, может, и не проблема вовсе, так как для лично него Крэйг — явно просто «внеземной прикольный чудила» (прямая цитата, между прочим!), но для Стэна — весомый повод понервничать.
Крэйг по-прежнему ничего плохого не делал и враждебности ни к Маршу, ни к Кенни, ни к людям в целом никак не проявлял, а всё равно покоя не давал. Скорее всего, Стэнли просто всё время держит одну мысль при себе: Крэйг может проникнуть в голову в любое время, когда ему только заблагорассудится.
Несмотря на то, что Такер поклялся — своей жизнью! — никогда в его мозги больше не лезть, Стэн ему не верил.
С одной стороны, делать Стэну, что ли, нечего, обо всём на свете париться — так и с ума сойти можно. К слову, Крэйг не особо разговорчивый и немногословный; если и говорит, то, в основном, по делу и, в основном, со Стэном. Марш, безусловно, был бы польщён такой избирательностью, если бы кое-кто ранее не залезал ему в голову. Или хотя бы тактично умолчал об этом.
С другой — Стэн уже ничего не чувствует, когда в его мозгах кто-то роется, и потому никак понять не сможет, действительно сдержит ли своё обещание Крэйг или нет.
Мог просто поверить, но доверие недавно искусала до смерти проснувшаяся паранойя, а наивность сдохла очень давно.
— Йо, чувак, — Кенни плюхнулся рядом со Стэнли на потрёпанный кожаный диван, — я просёк твою фишку. — Он пододвинулся вплотную; это достаточно для того, чтобы соприкоснуться, однако не — для того, чтобы создать неловкую обстановку из-за подобной близости друг к другу.
Маккормик, собственно, не тот, с кем можно испытать стыд в принципе — никогда не осудит, всегда поймёт, — а любая близость с ним воспринималаськак повседневная.
Никакой непонятной дрожи, никакой сдавленности в груди, никаких бабочек в животе и никакой тошноты — ничего, что когда-то проявлялось каждый ёбаный день в присутствии (и вкупе с тем отсутствии) Кайла.
Кенни являлся исключительно другом, и то, что между ними никогда ничего быть не может, Стэна успокаивало.
Но почему-то то же самое, разве что с Кайлом, приводило Марша то в гнев, то в горе — с поразительной закономерностью цикла.
— Ты о чём? — Стэн потёр свои вспотевшие ладони, глубоко вдохнул и, подавившись воздухом, прочистил горло. — Какая такая моя фишка?
Маккормик на того в ответ лукаво покосился, небрежно закинул ногу на ногу и многозначительно указал пальцем вверх. Стэн поднял голову и заметил работающий кондиционер.
— Я всё гадал, зачем ты постоянно сбегаешь и по пятнадцать минут пропадаешь, а тут вон оно что. Ты здесь, оказывается, гад, прохлаждаешься и наслаждаешься, — Кенни хмыкнул и боднул друга плечом. — Мог бы и нам сказать.
— Он едва работает. — Стэн покачал головой.
— Всё равно работает, — Маккормик потянулся, откинулся на диван, сложил ладони на затылке и ненадолго прикрыл глаза, — а это уже что-то. И ты этим не боишься пользоваться.
Марш отстранённо пожал плечами:
— От прохладного воздуха мне становится легче. На улице несёт чем-то непонятным, желудок чуть ли не выворачивается. Будто что-то там гниёт. Так воняет, что пиздец.
Стэн ощутил тот запах фантомно. Поморщился.
— Я не удивлюсь, если там труп откисает. Наверное, тот чувак нашей доброжелательной администрации не понравился, — хмыкает Маккормик и тут же ловит яростный взгляд покосившейся на него девушки на ресепшене.
— Извините? — громко спрашивает Бэка.
— Просто шутка, мадам. — Кеннет вскидывает руки перед собой в сдающемся жесте и деланно натягивает улыбку до ушей.
Она в ответ фыркает, щуря маленький носик, и скрещивает руки на груди.
— Как бы за такие шутки ты на заднем дворе гнить не начал.
— Извини, мне очень жаль, — Кенни выпрямляется, складывает ладонь на груди и склоняет голову набок, — у меня просто довольно специфическое чувство юмора. Ничего не могу с собой поделать.
Бэка медленно обводит его взглядом с ног до головы и закатывает глаза.
— Тогда лечись. — Она возвращается к своим делам, только теперь начинает накручивать прядь на указательный палец и то и дело поглядывать на постояльцев.
Маккормик наклоняется к Стэну и, прикрывая рот ладонью, шепчет:
— Я уверен! — Кенни тихо посмеивается. — Так смотрит на меня, будто сожрёт щас.
— По-моему, ты зря так думаешь: она же явно дала понять, что тебя прибить хочет, а не просто хочет.
Кеннет небрежно отмахивается ладонью:
— Мой милый друг, ты совсем не смыслишь в истинном проявлении симпатии. Это флирт. Элитный.
— Называй это как хочешь, но я бы её лишний раз не донимал только потому, что мне что-то там показалось. — Стэн размял руками свои плечи и поднялся с дивана.
— Ты просто действовать вечно ссышься, а девушкам не нравятся тормоза.
— А ты, газ, притормози: как же та девушка из бара?
— Мою свиданку с ней вы с Крэйгом сорвали. Но я даже благодарен: тот фильм отстой. И ничего такого мы не планировали, просто в кино сходить хотели.
— Валяй, только там с Крэйгом что-то… Я ведь ушёл специально. Думаю, ему одному нужно какое-то время побыть.
— Если нужно, пусть на улицу идёт; у меня спина ломит.
— Мне всего лишь девятнадцать.
Стэн выходит на улицу и, почуяв неприятный запах, тут же зажимает ладонью нос.
В номере воздух спёртый, но, к счастью, менее неприятный. Из-за духоты голову сдавливает в тисках, зато не появляется ярая потребность изрыгнуть желудок со всем его добрым содержимым. Номер сам по себе не очень большой — на одного человека всё-таки рассчитан, — а для троих парней — крайне тесен.
Кровать напротив неработающего (Кенни и Стэн проверяли) телевизора, тумбочка, кладовка с раздвижной дверью, скудная мини-кухня и отдельная ванная комната — вот и весь арсенал для постояльцев «Мечты».
Стэнли прикрывает за собой дверь и оборачивается. Кровать — необходимая и желанная вещь так и бросается в глаза. Ещё и пустует — ну сказка! Марш проходит немного вперёд, но останавливается. Он закатывает глаза и перешагивает через сваленный на пол стул. Сто процентов Кенни снова на нём качался. А потом видит, что Крэйг уж слишком продолжительное время у мини-кухни копошится.
— Ты чё здесь делаешь? — Подойдя к тому со стороны, Стэнли спрашивает и пытается высмотреть что-то на чужом лице. Такер единодушный; всё такое же безучастное лицо. — На вашей планете нет кухни, что ли? — Он злобно хмыкает. — Как же так! Бедняжки.
Крэйг переводит на него взгляд и застывает:
— Ага. Кенни сказал мне, что тебе нужно побыть одному. Если тебе так нужно, то пиздуй на улицу — я полежать хочу.
— В этом нет необходимости, — Такер мотает головой, — я не стану мешаться.
довольно иронично слышать что-то подобное от него.
— Конечно, ты не будешь, Крэйг. Ты никогда не мешаешься.
— На моей планете есть кухни. Они там куда современнее ваших просто.
— Ты серьёзно будешь хвастаться вашими кухнями?
— Просто ты спросил — и я ответил.
— Забей. — Стэн опускает взгляд.
Красный. Он видит кровь на чужой ладони. Она расковыряна чем-то острым.
— Хей, — Марш аккуратно хватает Крэйга за кисть, — а это что за хуйня?
Его глаза бегают из стороны в сторону — от Крэйга на ладонь, от ладони на раковину с окровавленным ножом, от ножа на Крэйга.
— Нет уж, ты скажи! Я должен знать, насколько ты ебанутый на голову. Ради собственной безопасности. Вдруг тебе нравится резать, и в следующий раз ты этим ножом…
— Тебя я не трону, — перебивает Крэйг. — И Кенни тоже. И людей вообще.
— Спасибо, обнадёжил. Что за хуйня?
Крэйг выдыхает и отводит взгляд:
— Под кожей находился чип. Я должен был от него избавиться.
— И ты так просто расхуячил себе руку? Только из-за какого-то чипа?
— У Кенни в машине есть аптечка, сейчас принесу и обработаю тебе. Придурок, блять. — Стэнли опускает чужую кисть и вскидывает руками в стороны. — Взять и так просто резануть! Я в ахуе. Это же больно.