1 часть.
Примечания: Пожалуйста, сообщайте об ошибках и опечатках в ПБ на Фикбуке или в лс канала, потому что невнимательность, усталость и дислексия сводят меня с ума. Приятного чтения! Если вам понравится, обязательно дайте об этом знать. 👾
В подъезде оказывается ещё холоднее, чем на улице.
Пространство на узкой лестничной клетке мрачной десятиэтажки поражено нестерпимым, присущим ему зловонием. Ужасно смердит отовсюду всем подряд: кислой мочой из угла с мусопроводом и некачественным табаком оттуда же; из-под соседской двери квартиры, жители которой неизменно сменяются каждые две недели со дня смерти добродушного дяди Вовы Степановича, опять едким, травяным и специфическим; на этажах пониже чьим-то жаренным на ужин картофелем (явно немного сгоревшим), резкой туалетной водой и перегаром.
Вся эта вонь вперемешку яро жжёт носоглотку, и тошнота закономерно вязким комком подкатывается к горлу. Её удаётся сдержать сугубо из благих соображений: вокруг и так грязь ебаная, не хватало, чтобы здесь несло и блевотиной вдобавок.
Сёма задерживает дыхание, инстинктивно вжимает голову в плечи и старается аккуратно перешагнуть через четыре мутные, тёмно-зелёные бутылки дешёвого пойла, вывалившиеся вместе с гнилыми объедками из чёрного мусорного пакета соседей из сороковой квартиры. Аккуратно в итоге у пацанёнка не получается; одна из бутылок, задетая ногой, гулко бряцает, и звон отражается отзвуком в непривычной подъездной тишине от серо-красных стен, вдоволь исписанных отборным матом неизвестными юными вандалами с арсеналом из перманентных маркеров и аэрозольных красок в герметичных баллончиках.
Дыхание Сёмы замирает. Спустя секунду-две не слышится ровным счётом ничего, поэтому теперь можно смело подать хоть какие-то признаки жизни. Семён подцепляет покрасневшими, обмёрзлыми пальцами связку ключей и выуживает её из кармана тёмных адидасок.
Ага, не слышится ничего до поры до времени.
За соседней дверью с обивкой из искусственной кожи на основе ПВХ, что Сёма иногда со скуки ногтем колупает, пока маму ждёт, снова раздаётся ругань. Женские крики перекрывают мужские, но они оба орут как резаные почти круглые сутки о изменах друг друга, «твоих блядях с работы» и рыбалке, «ёбаных твоих» бутиках и детях. А когда к их жарким дискуссиям подключается сосед снизу со своим вечным ремонтом и дрелью, невыносимо неймётся повеситься.
Сёма тянется самым длинным ключом из связки к замочной скважине и останавливается в миллиметрах от неё, услышав высокий, пронзительный гул.
А вот и тот самый сосед. Музыкальная группа обыденных, ненавистных представителей общества-«под одной крышей» теперь в полном сборе! Крайне сомнительно, что у них когда-нибудь появится хотя бы один преданный фанат.
— Да бляха-муха, — досадливо бурчит себе под нос.
Он вставляет ключ и проворачивает его трижды; замок щёлкает, и дверь открывается на себя. В квартире, жадно объятой мраком, встречает без страстных объятий колотун. Сёма уверен, что здесь, среди треснутых стен хрущёвки, уже никогда не сможет быть по-настоящему тепло.
Даже в самый жаркий летний день, когда температура будет бить какой-нибудь рекорд семидесятого года.
Даже с пожаром из-за неисправной проводки.
Мальчик хлопает дверью за спиной и, отыскав выключатель скорее по привычке, чем на ощупь, легко ударяет битыми костяшками по нему. Тесная прихожая наполняется тускловатым светом одной-единственной энергосберегающей лампочки накаливания, которую Семён вкрутил («как настоящий мужчина», по словам его матери) на этих выходных, потому что старая сгорела.
Прошлую вкручивал папа, когда ещё… ну, был здесь.
Плечо жжётся от нахлынувших десятиметровой волной воспоминаний о былом, и Сёма трясёт головой, избавляясь от всякого такого.
Сёма щёлкает замками — верхним и нижним, — роняет ключи на тумбочку и торопливо стаскивает с себя летнюю куртку; куртку вешает на гвоздик и снимает грязные кроссовки с убитыми нахуй носками без рук, безжалостно топча задники. Всё равно старые, не жалко, новые потом себе купит, на Новый год или на день рождения. Но сначала всё равно куртку нужно зимнюю, а то в летней в январе будет не очень шататься.
Да даже сейчас в ней такое се!
Он замёрз как цуцик, хотя выбрался на улицу минут на десять (в итоге все двадцать вне дома проторчал), чтобы за сигаретами в ближайший киоск сгонять. В том нужных не было, пришлось на другой конец микрорайона переться; там одногруппник встретился — слово за слово, заболтались. По пути назад пришлось прямую дорогу обходить, потому что там, как назло, дворняги возле мусорки сплелись. Теперь простудится ещё, а этого ещё не хватало: лишних денег на лекарства нет, им ещё платить восемнадцатого числа за квартиру.
Отопление обещали дать ещё на прошлой неделе, но, как обычно это и бывает, срок нарушили и сдвинули на четырнадцать суток вперёд, сославшись на извечные аварии теплоснабжения. Трубы новые всё равно не поставят. Такой роскоши никогда не видать, потому что ежегодно ремонтируют старое заплатками и на авось («Это тебе не Москва; там совсем всё по-другому», самовольно всплывают в голове слова отца из последних месяцев). Тепло будет в лучшем случае через месяц или около того.
Сыр хозяина не встречает — видно, снова где-то прячется. Пожрать захочет — вылезет.
Сёма выключает свет в прихожей, уходит на кухню и щёлкает по выключателю уже здесь. Кухня у них небольшая, но никто не жалуется.
Всё, что необходимо на нормальной кухне, здесь и так есть: холодильник, раковина и плита газовая с двумя сломанными конфорками. Семён зажигает одну из рабочих, выкручивает на максимум, выбрасывает использованную спичку в почти пустое мусорное ведро. Дверь на кухню закрывает, чтобы тепло внутри сохранить, чтобы оно хоть где-то было.
За окном доносится гул сирены скорой помощи.
Мама вернётся только через часа два, на улице ведь тогда совсем холодно будет, — согреется вот, когда придёт. Спать Сёма точно не будет: её встретить надо, помочь.
В тишине желудок пронзительно урчит, и Сёма морщится. Он легко хлопает себя по животу и открывает невысокий холодильник, немного склонившись вперёд. Его немедленно обдаёт лёгкой стужей из холодильной камеры. Мальчик бегло осматривает холодильник и фыркает под нос.
Даже зацепиться не за что. На полке у дверцы осталось три куриных яйца, на верхней — лекарства; нет ни молока, ни масла, ни фруктов, ни овощей. Одиноко валяется кусок сыра. Что же, как таковой выбор невелик.
Надо приготовить макароны с сыром, а то в холодильнике мышь повесилась…
Фальшивое щебетание птиц слышится из прихожей — дверной звонок. Сёма мало кому свой адрес рассказывает, чтобы его маму и его самого никто своим внезапным появлением не побеспокоил. Эти непрошенные гости всегда выводят из себя: отец таких сразу разворочал, когда…
Почему-то не получается не думать об этом вообще, когда годовщина смерти отца близится с каждым прошедшим днём, а перед глазами нарочно всплывают чёткие кадры с похорон.
За дверью на пороге оказывается Ася.
Девочка дрожит, обнимая себя за плечи; её покусанные губы дрожат тоже. Щёки красные и мокрые. В грустных, опущенных вниз от стыда глаз застыли слёзы.
Под левым — выраженная развитая тёмная припухлость.
Теперь Сёма точно не сможет думать о чём-то другом. Перед ним — один из сорока кадров, от которых его сердце сжимается клещами.
Ася не должна бояться; Ася не должна плакать; Ася не должна мучиться и терпеть.
Но мир сходит с ума, соседи из сороковой снова начинают орать друг на друга, и девочка перед Семёном всем телом вздрагивает от этих криков. Между рёбер что-то болезненно шевелится. Сёма дотягивается до её ужасно холодной трясущейся руки и заталкивает в квартиру. Он ведёт Асю на кухню, усаживает на стул и ставит на газовую плиту чайник.
— Значит, чёрный. Маминого любимого зелёного почти не осталось.
Сёма медленно садится рядом. Он не спрашивает, что у неё случилось; он и так прекрасно знает что. Они друг друга видят насквозь.
— Я хочу пожрать приготовить щас, ты будешь?
Ася неуверенно поднимает на него глаза.
Он мягко хлопает Асю по плечу. У Сёмы для всего плохого ответ один и тот же — и для себя, и для других:
— Да ладно, всё норм. Прорвёмся.
Ему очень хочется помочь, но быть рядом — единственное, что остаётся и получается; разговаривать Сёма не умеет даже тогда, когда изо всех пытается.
Чайник кипит. Сёма поднимается и отходит к плите. Он убирает чайник на неработающую конфорку.
— Ты же останешься сегодня? Мама не будет против… За Сыра, конечно, бля, не ручаюсь, но я просто его к тебе не подпущу, чтобы он тебя не слопал, — глухо посмеивается Сёма.
— Ась? — Мальчик оборачивается и видит, что она тихо-тихо плачет. — Да чего ты, родная?
— Я не знаю… Извини… — Ася утирает пальцами слёзы. — Я дура.
— Нет! Даже не думай! Никакая ты не дура! — Сёма вновь садится рядом. — Точно не дура… Я это, лучше знаю, поняла?
Она такая хрупкая. Её невыносимо хочется обнять, прижать к себе и остаться так навсегда, прямо до конца света, но в то же время страшно разбить и разбиться.
Сёма сжимает ладонь в кулак, и пластины ногтей больно впиваются в кожу. На боль плевать; на всё остальное — тоже. Он чувствует себя ужасным другом, потому что он беспомощный трус, который ни на что не способен.
Его Ася должна смотреть Соника круглыми сутками; его Ася должна просить наступить ей на ногу после того, как наступила сама, чтобы они не поссорились; его Ася должна мечтать, и каждая её мечта непременно должна сбываться; его Ася должна любоваться всем вокруг и писать в своём дневнике, как замечательно прошёл её сегодняшний день.
Зубы вгрызаются в щёку изнутри. Слова вертятся на языке, но все они бесполезны.
Мальчик рвано выдыхает и накрывает руку Асю на её плече собственной.
Ася смотрит на него. Она видит это. Девочка опускает руки, тянется к Сёме и обнимает, утыкаясь лицом в его плечо. Он замирает на секунду, а потом обнимает её в ответ.
Сёма зол на весь блядский мир и готов пойти против него со своим складным ножом в кармане. Но сначала просто побудет рядом.
Чтобы Ася успокоилась и уснула.
К оглавлению.