456. (м/м, ивк, 457)
Жизнь — это замкнутый цикл; он, неподвластный и неизменный, начинается и завершается одним и тем же. Законы единой природы не терпят ни правок, ни реформ, ни аброгаций — они крепче сверхтвёрдых материалов и человеческой легкомысленности.
Новое начало — всегда конец чего-то старого; всё, что живо, непременно обречено на верную погибель.
Эта игра — всего лишь одна из форм естественного отбора. Хван Ин Хо разучился видеть в ней что-нибудь плохое, когда за неимением альтернатив вырвал с корнем из грудной клетки никчёмные предрассудки и сдавил их носком туфли из натуральной лаковой кожи бесцветной морали рудимент.
Ничего хорошего и ничего плохого. Только то, что должно случаться потому, что так установлено. А вот кем или чем — задавать такие вопросы, по правде говоря, никто не имеет права.
Это не запрещено; просто не положено.
Желание рискнуть, по исконному обычаю, притуплено дымчатым страхом и ясным ощущением ткнутого в висок дула беспощадного глока, которое ни в коем случае невозможно, сердечно понадеявшись, принять за любое иное.
Холод стали ни с чем не спутать.
— Игрок 333-ий выбыл, — бесстрастно объявил женский голос из динамиков, когда состязание забрало жизнь ещё одного человека.
456-й, находясь на грани жизни и смерти, собрал оставшиеся в себе силы и залез назад по выступу. Випы оказались приятно удивлены такому изворотливому ходу игры: ранее никто не одерживал победу дважды. Игра подходила к завершению, и в финале оставались лишь двое. Победитель, казалось, был предопределён; большинство наблюдателей мыслило на этот счёт одинаково. 456-й, бережно держа в руках младенца, остановился у края пропасти в шаге от победы. Он смотрел вниз, и у него рябило в глазах из-за разлитого тёмно-красного цвета в сотне метров под его ногами.
Как и тогда, крови было много; как и тогда, у 456-го тяжесть охватила пищевод, желудок сдавило, а на коже выступил мерзкий холодный пот.
Ужасно хотелось блевать — во рту проявлялся привкус желудочного сока. 456-й не мог привыкнуть к виду трупов с причудливо изогнутыми конечностями, хотя проходил игру уже во второй раз. 456-й никогда бы и не смог привыкнуть к любым трупам.
Мёртвые в своём страшном совершенстве естественности напоминают дремлющих, и от этого мерного однообразия мозг глючит.
Было по-человечески жаль всех, кому уготовлена судьба покоиться в чёрных картонных гробах с розовыми атласными лентами, даже тех людей, которые из желания победить, а с победой забрать как можно больше денег, искренне возжелали ему преставления.
Всё было бы куда проще, если бы он прислушался к совету Ведущего и воспользовался предоставленным ему шансом. 456-й должен был воспользоваться.
Испачкавшись по локоть брызжущей фонтаном кровью, перерезал бы глотки остальным — тем, кто возомнил себя хищником, разглядев в новорождённом ахиллесову пяту 456-го, и закономерно захотел воспользоваться чужой слабостью. Остальные бы почти беззвучно хрипели, задыхались, давясь потоками крови в глотках, мерзко плевались карминовыми каплями.
Они, цепляясь за свои израненные шеи в попытках продлить последний момент своей жизни, ничего бы не сделали ни младенцу, ни 456-му — так же, как не смогли сделать Хван Ин Хо когда-то.
В память отчётливо вонзилась измызганная рукоять липкого, тёплого от крови клинка.
Только вот был ли его отказ от лёгкого пути проявлением именно слабости?
456-й — вопреки всему — ничего не сделал ни с оппонентами, ни со своей уязвимостью, на которую самолично себя и обрёк данным 222-й обещанием. Избранный им путь не был схож с чьим-либо ещё: заковыристый, тяжёлый, сломленный… И, как оказалось, даже в таких условиях человек всё-таки может оставаться человеком.
Хван Ин Хо был взаправду впечатлён.
456-й опустился на корточки, поцеловал нового 222-го в лоб, как собственного ребёнка (Ин Хо помнил, что у того есть дочь, живущая с матерью после расторжения брака), прижал к плечу щепетильно и искренне… Своего рода акт прощания — до чего же скорбное слово.
— Мы не лошади. Мы — люди. — Это были последние слова, которые сказал 456 — Сон Ки Хун — перед своей смертью.
Глаза Сон Ки Хуна чудились остекленевшими, мокрыми, с застывшим взором. По нему было видно, что он вот-вот заплачет; он не плакал. В тот миг, когда Ки Хун упал плашмя с большой высоты спиной вперёд, в кровавой чисто-белой рубашке, даже не допустив мысли об альтернативе, что, вне сомнений, привела бы ко второй победе, умер не только очередной игрок, но — и кое-что ещё.
Фотография Сон Ки Хуна потускнела под ногами Ведущего.
Младенец, с неподдельной заботой сокрытый в циановых олимпийках с номерами 222 и 456 от жестокости вокруг, рюмил, ревел навзрыд, Ин Хо придерживал его и не мог выбросить из головы, как несколько минут назад смотрел сверху вниз — на Ки Хуна, который стал просто телом. Сигнализация била по барабанным перепонкам. К роговицам приклеилась ясная картинка: открытые мёртвые глаза и растёкшаяся нимбом кровь.
Ки Хун, вне всяких сомнений, был мёртв, но Хван Ин Хо видел его живым в его юной дочери.
Хван Ин Хо, стоя перед ней в классическом костюме, спросил:
Милая улыбка пропала с её лица.
— Господин Сон Ки Хун — мой друг. Мне нужно Вам передать вот эту посылку.
«Друг» — неподходящее слово. Хван Ин Хо не мог выразиться иначе — не перед юной Ка Ён, собой или кем-то ещё. Это почти никого не волнует, поэтому теперь будет лучше, если всё останется там. Внутри.