Франкенштейн, разбор, рецензия и сравнение романа и фильма 2025 года

У нас так повелось, что сейчас научная фантастика отличается от мистической в основном эстетикой. Границы размываются с обеих сторон. Мистицизму ещё со времён Агриппы была свойственна систематизация, но в те времена это переплеталось с типичным научным процессом. Колдовство — понимание “законов природы”, но строилось оно на подобии и предполагаемых взаимосвязях, на примитивных логических ошибках, служивших костылями в понимании мира.

Но вот родилась научная фантастика, подняла голову из внезапно возникшего моря вопросов о будущем, и мистицизм пошёл следом. Современный научный подход требует экспериментов, постоянства воспроизведения, независимой оценки, и прочих вещей, которые у магии тоже стали присутствовать. Взять того же “Гарри Поттера”, с его академичностью. Роулинг тут не первопроходец, да и не особо точный пример, просто этот пример крайне популярный.
Из менее популярных есть например цикл “Умирающая земля”, где генезис “вансианской магии” стоит на стыке между научной фантастикой и фентези. На её основе потом понимание магии перекочевало в D&D. Мидихлорианы в “Звёздных войнах” служат той же функции, хоть и крайне-крайне посредственно. Тут у нас пример, когда научная фантастика пронизана мистицизмом. Её попытки объясниться перед зрителем выглядят жалко, наивно и бессмысленно.

Мэри Шелли и не пытается ничего объяснить. В её время наука, и, что важнее, научный прогресс, ещё не обрели такой широкий интерес и такую скрупулезность. Более того, вопросы задаваемые научной фантастикой ещё не начали перехватывать другие жанры.

У “Франкенштейна” было довольно конкретное целеполагание — готический ужас про существо сотворённое человеком. Всё прочее возникло позднее, что-то явно намеренно, что-то вылезло из внутренних вопросов и переживаний по-наитию. Являясь научной фантастикой, произведение лишено той самой “научности”, эксперимент “Франкенштейна” фактически не повторяется, не имеет четкого независимого подтверждения, в оригинале даже нет никаких деталей по его воспроизведению. Ключ к сотворению жизни возложен на таинственную химическую формулу. Уже потом экранизации полюбят и возьмут на вооружение Гальваническую реакцию, которой вдохновлялась и сама Мэри Шелли, хоть и в самом произведении обошла её стороной. Отход в эту сторону понятен — эксперименты с сокращением мышц под воздействием электричества близок истории и по времени и по духу.

Как и полагается одному из первых трудов в жанре, “Франкенштейн” раскрывает тему науки в связке с этикой. Главный вопрос, возникающий по ходу повествования: Является ли искусственная жизнь чем-то порочным по факту своего сотворения, или она имеет право на существование, если обойтись с ней подобающе. Сделать выводы по этому поводу сегодня довольно просто, в мире, где христианская мораль ослабила хватку, клонирование в своём банальном и зачаточном виде уже существует, а этика давно балуется гипотетическими вопросами по поводу разумного искусственного интеллекта.

Интереснее следующее: Без сомнения на создателя возлагается ответственность и вина, но в том ли она, что создатель выбрал создать жизнь без ведома этой жизни, или в том, что он не сумел позаботиться о ней? Если расценивать Виктора Франкенштейна, как изобретателя, то в вопросе этики всё, что от него требовалось — обеспечить безопасность человечества перед уникальным творением. Но граница между изобретателем и родителем стирается почти моментально, а вина и обязанность отца имеет невероятно больший потенциал. Произведение оставляет поводы для неприязни к чудовищу, к возложению на него полной вины за причиняемые им страдания. Однако вина эта дискуссионная, и поступки возможно, если не оправдать, то хотя-бы объяснить, задав извечный вопрос: “смог ли бы обычный человек поступить лучше на его месте?”

Если судить с позиции того, что каждый родитель накладывает на ребёнка обязательное бремя жизни, то факт отсутствия воспитания только усугубляет ситуацию. К жизни существа, которому предначертаны физические и экзистенциальные страдания, их добавляется ещё больше. Огромный родительский долг остался не выплаченным, и вот уже сам Виктор и его близкие страдают из-за последствий.

Через это поднимается ещё одна тема: изоляция. В первую очередь учёный изолирован от общества, потому что сотворил нечто непоправимое, чудовищное и фантастическое. Его не поймут, а поняв, не смогут ничего изменить. Другое дело, что Виктор Франкенштейн оказался изолирован в своей проблеме на экзистенциальном уровне. Он родитель невозможного существа, несёт на себе это бремя. В своей изоляции он повторяет вынужденное одиночество чудовища, которое скрывается из-за уродства и взаимного непонимания. Близко они друг к другу физически или нет, создатель и творение принудительно отделяются от окружающего мира, оказываются в своём собственном, как это происходит и у многих реальных родителей и детей.

В этом всём прослеживаются и личные переживания Мэри Шелли, потерявшей мать при рождении, и сына, когда тот был ещё младенцем. Темы покинутых детей, ответственности родителей, недостатка любви и заботы, отдаются острой причастностью. Созданный между рождённым и давшим жизнь мир, настолько значительный и первостепенный, что ответственность и вина в его рамках меркнет перед всем прочим. По оригинальному роману Виктор родился и вырос в любящей и поддерживающей семье, не был обделён заботой, только утрата матери омрачает его детство. Но вся поддержка, подарки, лишения и любовь разбиваются о самый чудовищный провал, который никто не способен понять.

Теперь перейдем к сравнению оригинального романа и экранизации Гильермо дель Торо 2025 года.

Франкенштейн или современный Прометей авторства Мэри Шелли

Легко забыть, что оригинальный Франкенштейн является не только готическим, но и эпистолярным романом. Это сглаживает углы в вопросах стиля описаний и диалога. От высокопарности не скрыться нигде: она будет и в диалогах с приземлёнными людьми, и в описании погоды. Первое — выглядело бы совсем абсурдно, не будь это фактически пересказом пересказа, причём на обоих уровнях люди явно одухотворённые и происходят из высшего общества. Второе — очень характерная черта готических романов, когда любая деталь окружающего мира служит передачей не только атмосферы, но и эмоционального состояния героя. Всё вокруг становится, либо зеркалом души, либо контрастом, на фоне которого мы можем лучше понять переживания персонажа.

Стиль сюда подходит неплохо, но от его переизбытка и постоянства можно устать и растерять атмосферу в потоке пафоса и архаизмов. Мир, который описывает автор, становится не менее удивительным, чем события в нём.

Таким образом весь роман по ощущению кажется трагическим театром, что оправдано временем и жанром, но может быть тяжеловатым для восприятия.

Франкенштейн (2025) реж. Гильермо дель Торо

Начнём с положительного: всё, чем Гильермо хорош, тем он в этом фильме и отличился. Готическая эстетика прекрасно поддерживается визуальной составляющей и актёрской игрой. Фильм дышит и живёт готикой, которая дополняет удачные сцены и сглаживает откровенно слабые. Видно продолжение и развитие визуальных идей с других работ, но особенно с “Багрового пика”: в сценах нередко выделяется определённая цветовая палитра, архитектура и образы сочатся стариной и некой грандиозностью, даже когда когда зрителю демонстрируют руины.
Дальше начинается “творческая интерпретация”, где-то удачная, где-то неочень.

Монстр Франкенштейна тут не аляповатая глупая громадина с железными штырями в висках, образ сменил вектор на противоположный. Чудовище приукрасили, оставили черты уродства и нечеловеческой природы, но лишили той внешности, от которой у очевидцев не возникало сомнения, что перед ними не человек, а нечто инородное и злое. Хотя, по мне, лучше так, чем устоявшийся образ.

Самые большие проблемы тут с сюжетом.
Гильермо попытался оставить нетронутой общую фабулу и ряд ключевых деталей, которые изменили его предшественники, но привнёс своё новое видение, которое не всегда органично дополняет оригинальный нарратив, и даже оригинальную идею. Фильм изменил Виктора Франкенштейна, сделав его более негативным. Центральным двигателем сюжета после сотворения монстра служит неразделённая любовь и ревность, что делает историю более приземлённой. Ввод нового персонажа, Элизабет, с которой образуется аж два любовных треугольника, вообще неоправдан. То, что он добавляет и какую тему пытается раскрыть (а именно тему любви между чудовищем и обычным человеком) слишком сильно сдвигает фокус с более интересных моментов оригинала. Да и Генрих, дядя Элизабет, тоже стал странным дополнением. Мимолётным сюжетным ответвлением добавляющим срочность и заинтересованного благодетеля извне, которые этой истории не нужны.

Так и получается: Франкенштейн стал злее и беспринципнее, чудовище стало человечнее и добрее, окружающие обрели более четкую мотивацию (деспотичный отец, брат готовый к женитьбе, его невеста ищущая настоящей любви и её дядя ищущий открытия Виктора). Куда это привело? К финалу, а финал оказался о прощении, но, что важнее, о надежде. Там где оригинал завершал историю прощением, но вместе с тем и драматичным завершением, без возможности всяких “после”, тут фильм предлагает нечто новое: надежду. Отец в лице Виктора, признаёт в чудовище сына, и даёт ему то, чего сам не получил от своего родителя — признание. Признание его цельности, самостоятельности, веру в то, что “сын” заслуживает собственной жизни. Красиво, безусловно, да и предпосылки для такого вывода были созданы достаточно, параллели проведены. В этом плане, пожалуй, Гильермо со своей задачей справился, а вот в остальном получилось что-то странное.

Вот и получается такая странная рекомендация, уж простите что немного со спойлерами.
Книгу рекомендую тем, кому нравится готическая фантастика и интересно посмотреть на истоки научной фантастики, да и переосмыслить для себя образ Чудовища Франкенштейна.

Фильм рекомендую отчасти по тем же причинам, но всё таки больше всего из-за красивой визуальной составляющей. А ещё рекомендую ради того, чтобы увидеть чудовище в его приближенном к оригиналу образе, пусть и немного облагороженным (во всех смыслах).

В любой трактовке и с любыми реалистичными исходами эта история никогда не перестанет быть трагичной. Чудовище Франкенштейна лишено права выбора и в вопросе своего создания, и в вопросе его облика, и в вопросе своего понимания мира. Солнце слепит, ветер студит, мир не избавим от страданий, и если существу не дали выбора наделить страдания смыслом, то для него этот мир навсегда останется чужим.