Хорхе Луис Борхес "Книга вымышленных существ" и не только. Рецензия

Мы уже с вами пересекались и с малой формой, и с энциклопедическим форматом художественной литературы, и с “авторским искусством”. Первые две забавы пока оставим, а сейчас немного углубимся в то самое “авторское искусство”.

Нам нравятся визионеры, эти таинственные изобретатели и переиначиватели. Нам они нравятся ещё больше, когда их творения разрушают. Возможно раньше было не так, но теперь самый примечательный визионер не только создает новые законы, но и демонстрирует несовершенство старых. Бездумное попрание авторитетов вызывает в лучшем случае смех, в худшем — отвращение. От того и зрелищнее удачная попытка. Судьи, то есть мы с вами, определяем ценность победы (или поражения) силой противника. Как-то так получается, что для нас, за любой интересной вещью будет стоять конфликт, а за любым, даже самым жестоким конфликтом, будет следовать цирк. Зрелищность, если позволите. Думаю нам это простительно. Нет ничего страшного в том, чтобы называть Джойса, Линча, Борхеса, Дерен, Спектора, Кодзиму, и множество прочих, победителями.

Забавно, но сам Хорхе Луис Борхес, если и пишет зрелищно, то только в контексте того, насколько точно и грамотно он передаёт смысл каждого рассказа. Огромное множество писателей, по относительно справедливым причинам, считает, что “идея” рассказа обязана быть обёрнута в сто слоёв красочной лжи. Смысл — это стыдливый зверь, который прячется за словоблудием и приятным слогом. Его бы спрятать под конец, а лучше накрыть символизмом так плотно, что он показывает уши только при повторном прочтении. Чаще чем нет это и правда так. Все писатели лгут. От неприкрытой правды пахнет, как от откровенничающего, перед первым встречным, пьяницы. При этом от излишества тоже запах неприятный, пусть и другой. Ваш покорный слуга и сам морщит нос, время от времени.

Борхес показывает, что многие наши писательские фокусы не обязательны. Или, если точнее, полезны, только если применяются с опытом и к месту.

Демонстрируется это через сухой энциклопедический стиль. Там, где видны эмоции, ирония, или поэтичность — это скорее вкрапления. Эмоции редко вызываются, а поэтичность выражается в самой идее. Каждый рассказ является такой вот идеей, презентуемой в своём лаконичном, далеко не всегда исчерпывающем, виде. Малая форма обозначает границы, в которых идея формируется в нечто живое, субъективное и сказанное, но никогда не подготавливает к ней, и не развивает её. Опыт получается холодным, беспристрастным, личным. Автор рисует картину знакомыми для себя деталями, практически пересказывает сюжеты своих снов и мысленных экспериментов, но избегает драматургии, психологизма, да и, нередко, сюжета.

Начнём с “Книги вымышленных существ”, написанный в соавторстве с Марией Герреро. Это бестиарий-ловушка. Энциклопедическая форма местами обманчиво скрупулезна, но в этом и весь классический трюк — точная подача информации о мифических существах сама по себе является вымыслом, втягивает в себя проскакивающий юмор, иронию, личную приязнь, откровенный обман. Нам рассказывают про дракона, как если бы он действительно существовал, при этом прослеживая метаморфозу его образа в разные времена и через разные источники. И, естественным образом, сам текст становится новой метаморфозой мифического существа.

Не смотря на пародийность, видно, что главный объект восхищения для Борхеса — это не сами существа, или определённые истории с ними, а развитие и преобразование идеи, выраженной в этой сущности. Сознание множества людей разделяет, соединяет и изменяет объект исследования. Авторы не только показывают это, но и сами принимают активное, пусть и немного шутовское, участие.

“Книга вымышленных существ” танцует на грани. В основном между энциклопедией и прозой, хотя и не только. В этом всё творчество — передача фактов с намеренной личной перспективой, неприкрытой и замаскированной одновременно.

Рассказ “Фунес, память которого безгранична” — один из самых открытых монологов о влиянии памяти на личность. “Нас делает людьми не только возможность помнить и интерпретировать, но и возможность забывать. Вот вам обратный пример.” — вот и вся идея. Воплощена, как это водится, в виде описания события из прошлого. Тут уже присутствует критика, видна явная позиция, но всё ещё присутствует холодное рассуждение. Оно сдвигает смысл рассказа с “это плохо, а это хорошо” к “вот так вот оно наверное было бы, судите сами”.

Более яркую критику на подобную тему можно проследить в “Вавилонской библиотеке”. Сюжета тут в принципе нет, рассказ онтологический. Демонстрация тягот воображения, страха перед бесконечностью, бесконечными знаниями и бесконечными поисками. Это памятник обречённости перед погоней за истиной. И хотя лично меня пугает больше ощущение, что знания вполне себе конечны и, даже так, непостоянны, сама идея подана прекрасно и успела вдохновить очень многих.

Поиск истины также очень занимательно показан в “Три версии предательства Иуды”, где Борхес, в шкуре еретика-теолога, рационализирует предательство до того, что Иуда и сам становится воплощением бога. Это доведённая до видимого предела интерпретация. Теология и логическое мышление пожирают друг друга в разуме вымышленного человека. Занятно, что при такой теме, это не критика веры, а скорее критика радикальной рационализации. Тот же губительный поиск истины.

Вообще этот самый поиск — ключевой элемент автора. Не зря он так часто упоминает лабиринты, причём и в буквальном, и в переносном смысле. Причём рассказывая про Минотавра, Борхес отзывается о лабиринте пессимистично. Забавно, если думать именно о лабиринте разума.

В рассказе “Юг” демонстрируется другая функция лабиринта разума (иначе говоря, воображения), а именно эскапизм. Страх не перед смертью, но перед унижением, перед потерей смысла своей жизни. Потерять жизнь не страшно, страшно безвозвратно потеряться самому и найти не тот выход, что диктует желание и принципы.

“Юг” очень простая, даже приземлённая история, но она кратко и точно передаёт отношение к жизни и к мифу.

Это всё из тех рассказов, что запомнились больше всего. И в них, да и во всех прочих, видно мастерство и опыт, а самое главное, видно желание разделить нечто. Нечто, что давит на голову и требует воплощения. За пределами осуществления этого, тут мало что есть. Ни большой драмы, ни словесной роскоши. Советовать Хорхе Луиса Борхеса тяжеловато, но я всё равно советую. Что-то мне подсказывает, что те кто дорвались до этой рецензии и, тем более, дочитали до конца, либо уже ознакомлены, либо не будут против.