очерки таёжного кабана

Очерки таежного кабана. Трактат о бытии в прозе и стихахЪ

Интерлюдия

Таежный кабан – зверь редкий. Потому как хитрый. Никто в полноте своей – ни орнитолог, ни отоларинголог – не сумел дать исчерпывающей характеристики сего жизнелюбивого хрюкающего организма. Не мог и сам кабан. Ибо звир, а не кандидат кабановедческих наук. Одно известно наверняка: кабан вел дневник с наивно-философскими рассуждениями о суетности бытийных процессов, мимолетной пылью взлетающих от рывка ветра и тут же оседающих на изнывающие от полуденного зноя тротуары провинциального городка, где время остановило свой ход.

Глава 1. Идело

- Что за странное слово «идело», - удивлялся кабан, лениво жуя дубовую ветку и задумчиво глядя сквозь бесконечные кроны кедров в небесные пустоши. – Может, это как-то связано с погодой? На улице идело? – непонятно.

«В том-то и дело!» – это словосочетание не давало ему покоя, назойливой мошкой заполняя окружающее пространство внутри полостей головной кости. – В чем и что именно идело? – Кабан не был глуп. Кабан был художником, творцом словоформ. – «Не годится свин-творец на банальный холодец», - любил говаривать кабан, хваля себя за очередной шедевр литературной инженерии. Но сейчас – ступор. Это странное и новопридуманное слово «идело» разрывало его могучую свиногрудь, трепетной рассветной птицей просясь ввысь – воспарить над миром бренного тлена бессмысленных приземленных мечт, квинтэссенция и амбиции большей части которых никогда не выходили за рамки плебейского «денех побольше и шоб ничо не делать». Кабан вздохнул, достал из нагрудного кармашка уютной клетчатой жилетки блокнот и химический карандаш и записал:

На улице идело, и Николай решительно купил баклажан. «Экий оксюморон происходит!» - сплюнул он от досады. И купил спичек, корм для моржа и пару черных носков. «Мало ли, вдруг снова голод в стране!» - такой аргумент было не перебить даже тем фактом, что безногий моржефоб Николай никогда не голодал. Кривой диагональю небо рассек облезлый голубь, и Николай понял: до Нового года еще далеко. Так и проходила жизнь. Так и вершились судьбы мира – в тот миг, когда ничего не подозревающий безногий моржефоб Николай провожал тоскливым взглядом улетающую вместе с журавлями мечту о прекрасном завтра.

Глава 2. Впросак

Кабану не спалось. Но не сухое шуршание веток, не прохладное дыхание тайги и даже не позорная сволота, именуемая людьми комарами, были причиной бессонницы. Кабан ворочался, чесал копытом бок, заваривал кабан-чай (аналог человеческого иван-чая). Кабан ходил взад-вперед по опушке. Кабан был смятен. Впросак! Что за удивительное слово услышал он третьего дня! Это слово отдавало чем-то вольным, бескрайним – как поволжские степи и людское невежество. От него пахло горькими травами, оно кружило голову и звало за собой. За темную ленту на самом краю земли, куда ежедневно проваливается солнце. Туда, где нас нет. Ведь хорошо только там – так утверждают люди, не верить которым у кабана не было повода. Верить, правда, повода тоже не было, но кабан имел привычку избавлять себя от ненужных сомнений. Поэтому он сел, достал блокнот и начал писать:

Конь несся впросак, догоняя горизонт. Подернутые дымкой поля, казалось, никогда не кончатся. Зато кончалось терпение у Леонида: уже семь минут, как ему было не себе от осознания краха мечт – официант перепутал заказ. Давящая пустота бытия объяла Леонида мокрым одеялом и тащила на провинциальное дно. Где-то матерились рабочие. Лязгнул по мокрым рельсам трамвай. В луже плескалось остывающее октябрьское небо, размазываемое колючей метлой дворника. «Да уж…» – проронил Леонид, подкурив у дворника сигарету, – «сейчас бы на жаркие пляжи Таити…». Дворник молча кивнул и продолжил мести лужу. Бычок идеальной параболой нырнул мимо урны в жухлую листву. «Пропади оно все пропадом!» – сплюнул Леонид и, сутулясь, исчез в серой влаге переулка. «Осень» – понимающе вздохнул дворник – «она всегда пахнет несбывшимися мечтами». Прошуршал шинами автомобиль. Из булочной пахнуло свежим хлебом. Проходил еще один бесконечный, как дрянное кино, день. Вжух-вжух – метла превратила лужу в суспензию, смешав осеннее небо с грязью. Дворник знал свое дело. Он давно перестал мечтать.

Глава 3. Что дозволено Юпитеру?

Солнечный луч ненавязчиво сверлил пятачок задумчиво лежащего кабана. Хотелось чихнуть – но выяснить принципиальный вопрос, оставшийся нерешенным с античных времен, хотелось еще больше. Что дозволено Юпитеру – не дозволено быку. Кабан был не силен в астрономии, но твердо помнил: Юпитер – планета. Бык – бык. Планете дозволено ходить по орбите и крутиться. Быку тоже дозволено ходить и крутиться, но масштабы были явно не те. Грудь колола обида на несправедливость и еж – кабан увлекся, ворочаясь, и не заметил, как придавил живую душу. Ироничный отсыл к звериному миру людей! Жернова истории и алчности мелют в труху безликих странников на дороге в вечность. Разве плачет кто-то о раздавленном муравье? Рвет ли на себе кто-то одежды по безвременно прибитой мухе на грязном оконном стекле? Мертвые глаза уродливых саркофагов домов смотрят на проносящуюся мимо жизнь: ее дыхание замирает на окраинах безликих городов. Кабан усилием воли подавил в себе хандру и заскрипел карандашом по примятым листам блокнота:

Юпитеру дозволено… Многозначительные многоточия оставляют легкий шлейф недосказанности, ненавязчиво намекая на неординарность автора. В современной же письменной речи многоточия так же уместны, как уместен обоссанный матрас посреди цветочной оранжереи: эклектика! Вызов! Модернизм! Все это интересно, но Сергею было интереснее узнать, когда сосед кончит ремонт. «Бесконечность – не предел!» - с таким девизом начинается каждое благое дело. «Но благими делами выстлана дорога в ад», – подумал Сергей и решительно нажал кнопку звонка. Дверь не открылась. Живущий за ней был самодостаточен и в компании не нуждался. Набравшая силу волна бездарно разбилась о невозмутимый утес. Едкие соленые брызги не потревожили жирную чайку – что ей до них? Ветер, взъерошивший кроны дубов, не покачнул их могучий покой. Свет погасших звезд не согрел пустоту ледяного космоса. Тварь дрожала, лишенная всех прав. Лишь Юпитеру дозволено все. Даже сверлить в воскресное утро.

Глава 4. Экспат

Молнии секли таежную мглу электрическими розгами. Кабан подумал: «А ведь так же биссектриса сечет угол треугольника! И так же следовало бы сечь некоторых горе-писателей. На конюшне. Розгами.» – Кабан мечтательно всхрюкнул и пряднул меховыми ушам: за окном ревела буря, но кабан жил в прекрасно меблированной берлоге с видом на кедр и не сильно удручался превратностями непогод и других нехороших излишеств. Чем он действительно удручался в данный момент – дефиницией мудреного слова «экспат». То ли это характеристика, то ли это бывший пат, то ли что-то еще. Слово было неживым. Механическим. Слишком правильным. Из мира паровых машин и холодной логики. Синими кубиками льда светятся глаза севера. Нордическая точность и выверенный расчет; порядок, побивший класс. Кабан стряхнул с себя паутину ассоциаций и, высунув язык, аккуратно вывел в блокноте:

Алексей был слегка экспат в талии. Это компенсировалось шириной плеч и отсутствием смысла жизни. А на чужбине иначе и нельзя. На чужбине вообще все иначе. И прогретое мелководье первой радости от переезда сменилось черной холодной бездной. «Мне б не спиться», – процитировал зачем-то Алексей пыльные строчки из «Чижа» и налил водки. Все было хорошо. И хорошо, что все было. Стылый ноябрьский ветер заполнял пустоту души. Промерзшей землей о крышку гроба тяжело стукнул по столу недопитый стакан. «Лет-то сколько прошло!». Стрелка часов молчаливо отсчитывала круги. За секундами шла вечность. Алексей шел за водкой. Движение – жизнь.

Глава 5. Пломбир

Тиха украинская ночь. Но в сибирской тайге было утро; и был в ней кабан; и у кабана было чувство собственного достоинства – kabantittude, если говорить научно. Но в данный момент не достоинством движим был кабан. Скорее – любопытством. На одной из лесных полянок нашлась странная блестящая бумажка с запахом сладкого молока. «Пломбир», - прочитал кабан. И прочитал это слово еще раз. А потом еще и еще и еще. Кабаны, знаете ли, любят вкусные слова. Ах, если б слова могли накормить так же успешно, как ранить! – размечтался кабан (и раскабанела мечта). Но в тайгу мечты приходят лишь умирать – и кабан основательно захрустел желудями. «Голод – не тетка, не вырубишь топором» – этим девизом жило уже бесчетное кабанье поколение. Уши кабана двигались в такт щекам, что не помешало ему протянуть тонкую нить мысли сквозь гастрономический туман: «Пломбир – это же почти как помбур. Может, даже, налицо двоюродное родство терминов. Интересная находка на безмолвных пустошах разума!» Не желая терять сути, кабан немедленно – доев два бутерброда и запив кабан-чаем – записал:

Василия Геннадьевича разбил пломбир. Валяясь на измызганном матрасе больничной койки – не жди приятных дум. Дума – что правительственная, что в голове – была дрянь. Под стать погоде. Казалось, этот город сознательно построили под вечно серым небом – доводить жителей до состояния отупелой индифферентности и ринита. Кисловато-прелый палатный стилл-лайф убивал оптимизм. Врач молчаливо качал головой и что-то писал в карте: динамика ухудшалась. В интернете открывался сбор на лечение ребенка: мама плакала, мальчик мечтал о мороженом и парке аттракционов. Василий Геннадьевич перевел остатки с карты на счет фонда и горько зажмурился о чем-то своем. На грудь плеснула теплом невыносимая ностальгия: разливался обширный инфаркт. «Папа, а ты купишь мне эскимо?» – ясные глаза ребенка еще не узнали свинцовой мерзости лжи. Мальчик, Василек, как звала его мама, доверчиво вложил свою ладошку в необъятную, как сама любовь, руку отца. «Пойдем?». Дорога уходила в даль. Прочь из промокшего под вечным дождем города. Домой. Навсегда.

Глава 6. Мрак

Мало кто может сравниться с таежным кабаном в красоте и самодостаточности. Особенно, если и сравнивать не с кем. Осознание одиночества скребло сердце кабана острыми ноготками. Словно крысы. Когда одиноко и грустно – это всегда они приходят и скребут. Даже свирепого кабана. Размышлять не хотелось. Хотелось смотреть в небо и щуриться от солнца. «Выгорала трава. Выгорали воспоминания. Тускнели глаза – от ежедневного разочарования. Груз прожитых лет все больше гнул спину. Мысли окутывал мрак.» Кабан встрепенулся: до чего же ужасное слово – мрак. Словно румын или гнилой гриб. Нехорошие ассоциации поспешно заглушились жирным трюфелем, после чего успокоившийся кабан сделал очередную запись о призраках прошлого:

Евгений по гороскопу был мрак. И все бы ничего, но в среду его выперли с работы: пил. «А кто не пьет?» – удивлялся Евгений, шаркая стоптанными ботинками по заплеванному тротуару. «Время такое. Все пьют». Домой не хотелось. Хотелось в Сочи и есть. Проведя в голове нехитрую калькуляцию, Евгений понял: средства на исполнение мечт – есть. Если год не есть. Противоречивая абсурдность желаний раздражила Евгения, и он разочарованно плюнул в сторону неба. На проклятия не было слов и сил. Равнодушные вороны клювами ворошили золу обгоревшей души. «Эка невидаль!» – вскликнет возмущенный прохожий. – «Стыдно жалеть-то себя!». Евгений и не жалел себя. Он жалел, что не сгорел тогда вместе с женой и детьми. Не успел. Был на работе. С которой его сегодня выперли.

Глава 7. Толк

Кабан продирался сквозь валежник, бороздя просторы тайги. Мощные, покрытые шерстью бока, не замечали колючих веток – так питающийся полуфабрикатами муж не замечает колкостей жены после 10 лет брака. «У кабана нет цели – только путь». Эта старая японская поговорка очень льстила кабану. Злые языки утверждают, что в оригинале речь шла про самурая – но в тайге самурай не водится: климат не тот. Кабан бежал, думая о былом. «Толк». Какое удивительное слово! Оно очень подходило к треску сухих веток под неумолимой поступью кабаньих копыт. Толк-толк-толк – бронепоездом разрывал кабан пространство и время. Толк-толк-толк – крошились сучья. Так под ударом времени ломается хребет счастья. В некоторых городках, как мы уже знаем, жизнь остановила свой ход. Остановился и кабан. «От себя не убежать» – многозначительность фразы контрастировала с безликостью пейзажа. Не откладывая дел в долгий ящик, кабан принялся писать:

Человек человеку – толк! Аркадий Андреевич чинил будильник, не поспевая за временем. Мир менялся – и ничего не изменилось в его выцветшей однушке. Короткие дни пахли зимними яблоками и корвалолом: за порогом таких квартир эти вещи тождественны. Скрип половиц напоминал о конечности жизни, артрит – о бесконечности одиночества. Шекспировское «быть или не быть» подменилось суррогатным «существовать»: легкая старость нехарактерна для пенсионеров средней полосы. Надежда не умирает – ее никогда не было. Сепия со старых фотографий перешла в жизнь, вытесняя буйство красок. Камни давно разброшены, но собрать их не хватает усталых сил. Да и стоит ли? «Главное, чтобы из жизни вышел толк» – говорил школьный учитель. Толк вышел – и не вернулся. Дальше жилось как-то само по себе. По угасающей. Без толку.

Глава 8. Сказки

«Старое болото светилось мертвыми огоньками, маня. Недобрые боги северных лесов не любят чужаков. Белая крупа сыпала с мглистых туч, рваным саваном лежащих на верхушках черных елей. Седые ветра дышали холодом; за холодом шла ночь; ночь несла смерть, дрему – оттого-то в старых сказках лес называли дремучим: предки знали его хозяев не понаслышке. Знали, кто живет в чаще, и кто заманивает путников в топи, и куда ведут едва заметные тропинки. Знали – и боялись…» Кабан содрогнулся. Ну и чтиво – на ночь-то глядя! «Сказки северных лесов». Что такое «северные леса» кабан не знал, только догадывался: налево от восхода солнца – и до края земли. Если не за край. Ну их. Нам и здесь хорошо! На кабаньей опушке было тихо и спокойно. В кабаньей берлоге – и того лучше: пыхтел чайник, в печке потрескивал огонь, а кабан потрескивал желуди. Ложиться спать на голодный желудок было бы величайшей глупостью на свете. Да и перед сном неплохо было бы разобраться, что за слово такое чудное – «сказки». Словно фруктовый леденец или пряник. Вспомнилось детство, и кабан сделал запись в блокнот:

Сладости были со вкусом сказки. Дешевый портвейн со вкусом не имел ничего общего. Вадим пересилил себя и уснул. Перегар вплелся в подвисший над столом сигаретный дым: комната не проветривалась. Сны были дрянные, удушливые. Хотелось сорвать с себя мокрое одеяло и крест. Стремление достичь дна – химера: уныние бездонно. Окна выходили в глухой переулок. Обрамленные черными полусгнившими рамами, они не ждали радости. Запылившаяся прорезь штор скрывала стереотипное уродство панельной архитектуры. Сон ушел. Сожженный портвейном рот сплюнул вхолостую: слюны не было. Вадим закурил, ленясь дойти до кухни и налить воды. Сухой кашель вывернул душу. Дожить до утра было сравнимо подвигу. Дожить до сноса Кукольного театра, где работал художником Вадим – надо было умудриться. Дожили. Снесли. Под торговый центр «Сказка».

Глава 9. Анестезия

Вечерело, и кабан устал лежать. Устал настолько, что хотелось все бросить и лечь, и смотреть в звездное небо, и видеть в давно погасших звездах давно погасшую любовь, и воскрешать ее в памяти, и слышать ее голос, и заново проживать все мгновения, и вспоминать, вспоминать, вспоминать каждую искорку ее глаз, и убаюкивать хрупкую память, и чувствовать ее тепло, и вдыхать ее запах, и встречать первый рассвет, и мечтать, и дышать соленым морским ветром и вечным летом, и никогда не стареть, и…, и…, и… – до стонущей боли в сердце, от которой не поможет ни сильнейшее из лекарств, ни лучшая анестезия. «Анестезия. Хмм.» – хмыкнул умеющий не только хрюкать кабан. – «Имя, что ли, женское, или страна какая?». Активные рассуждения и свежий воздух стимулировали аппетит. Кабан привык слушать свое тело – и решительно и непримиримо вступил в борьбу с голодом. Одержав безоговорочную победу, он поудобней уселся в кресле и приготовился писать:

В городе Н. обещали анестезию с дождем. Константин поморщился: н-ну и гадостная погода! В рюмочной было людно. Оно и хорошо – тишины не хотелось. Огни машин и мутный свет фонарей за высоким – в пол – окном сливались во фруктовый салат. Дорогое пальто безнадежно пропахло. Липкий стол цеплялся за рукава, не желая отпускать. Звякнул, упав, покатился под ногами «пятак» – в направлении укатившейся ко всем чертям самооценки Константина: дальше только ночлежки. Не морщась, не закусив, не рефлексируя – выцедил стакан крепкий дед. Такие вызывали уважение – они не знали сомнений и лучшей жизни. Колюче прокатился по горлу коньяк, не силах погасить досадное жжение обиды. В дальних уголках памяти обжились черные пауки: соваться туда было себе дороже. Маргинальность обстановки отупляла чувства: романтики из рабочих кварталов живут лишь на страницах книг. Вселенский хаос проявлял здесь себя окурками на сбитых ступеньках парадных; безволие оправдывалось невзгодами. Константин вышел на улицу и прислушался к себе: о ней больше не думалось. И почти перестало болеть.

Глава 10. Досада

Горьковатый запах прелой листвы под животом отдыхающего кабана будоражил чувства. Кабан лениво пошуршал копытом по сторонам, ища случайный желудь и не надеясь на чудо: все желуди на опушке были давно собраны, высушены и расфасованы на долгую таежную зиму. «Это даже не досада», – глубокомысленно изрек кабан и по-хозяйски обвел лес взглядом. Сытое чувство довольства покалывало пятачок и кончики копыт. Уверенность в завтрашнем дне придает сил. Осознание силы дает умиротворение. Умиротворение клонит в сон и неспешные думы, к коим и приступил кабан, вернувшись в свою чудесную берлогу с видом на кедр и поскрипывая карандашом по листьям блокнота:

Досада вилась в воздухе, вытесняя восторг. Олег решился и неловко прильнул к губам Жанны. Отпрянул, отвел взгляд, ковырнул вилкой торт. Квартиру сняли на два часа. Подавляя неловкость, не смотрели в глаза. Разговор не клеился. На ум шли банальности и глупые шутки. Ища страсти, неуклюже обнялись. Холодные ладони намокли, устремившись вглубь декольте. Олег отдернул руку, проклиная физиологию. Потряхивало: адреналин. Неполнота момента отдавала пошлостью – адюльтер не терпит заурядностей. Ситуация теряла резон. Отстранившись, виновато закурили. Допили вино. Слившись, остались чужими, не отдав тепла своих тел. По очереди сходили в душ, прикрываясь полотенцем. Вызвали такси – каждый себе. Ожидание тяготило: второй час был явно лишним. Поцеловались на прощание из вежливости на выходе из подъезда. Не строя планов, пообещали друг другу не пропадать. Пресный водоем пахнет плесенью; пресные жизни пахнут пылью и нафталином. Досада…

Глава 11. Конечная

В тайге стояла осень и кабан. Если точнее – кабан стоял на опушке, а осень стояла повсеместно. Уже по утрам покрывалась инеем трава; покрывался одеялом на ночь и кабан. «Дни коротки – что осенние, что в целом. Многое происходило в тот год, и еще более многое – не произошло. Так всегда бывает, когда ждешь чего-то. И ждешь, и ждешь. И «сегодня» заменяется на вечное «однажды потом». И счастье прожитого дня воспринимается буднично, и время ускоряется, и жизнь пролетает вскользь – птицей-голубем городским помойным. Трамвай радости шел по кольцевой, пейзаж за окном приелся и потерял смысл.» Кабан удрученно вздохнул: грусть свербила в душе: там всегда болит, когда все тело здорово. Кабан перестал стоять и начал сидеть. Делал он это не праздно – готовился писать:

Конечная цель человека – быть счастливым. Бесконечная обязанность гражданина – не отсвечивать. Артамонов так и жил: не отсвечивая. Безликий хорошист в школе и университете. Рядовой инженер в заурядном НИИ. Обычный муж обычной жены: создание семьи как посильный вклад в скрепление многострадального общества. Консистенция жизни напоминала столовский кисель: вкус к ней ожидаемо отсутствовал. Хобби не имел, выпивал по праздникам, предел мечты – дача в области и набить морду соседу сверху. На первое не хватало денег, на второе – решимости. До третьего в списке своих желаний Артамонов так и не дошел – не хватало фантазии. Отсутствие собственного мнения уберегало от конфликтов и карьерного роста. Дни не сулили перемен, неизбежность их конца не пугала. В положенное время сошел с поезда жизни – налегке, не таща за собой багаж. «Все там будем, на конечной станции, лишь бы стрелки раньше времени не перевели» – произнес сосед сверху, закусывая щами. Собравшиеся на поминках уважительно кивнули: сосед сверху был путевым обходчиком – разбирался, как-никак, в таких вещах.

Глава 12. Грусть

Угрюмый ветер гнал облака по-над притихшей тайгой. Мелкие капли холодного дождя гадко щекотали кабаний бок: кабан валялся на опушке, играя в мертвого бомжа. В таком виде его и настигли меланхолические раздумья. Необъятная легкость бытия унесла кабана вверх, за колючие ветки еловых деревьев, за мглистые тучи – до самого свода неба. Воспарив, кабан отпустил все тяжелые мысли, беды и горести, страхи и черные сны. Невыносимость свободы сводила с ума, легкие лопались, не в силах дышать. Возвращаться не хотелось. Но не возвращаться было нельзя. Там, внизу, тонкой нитью между прошлым и настоящим, тлеющим угольком затухающего под ударами ветра костра, тянулась, догорала его давняя грусть. Без которой и человек – не человек, и кабан – не кабан. Снова пришлось доставать блокнот, давая призракам далеких эпох оживать на его листах:

На плечах Игоря лежала грусть ответственности. Оно и неудивительно: Игорь искал утюг. Удивительно другое: сколько хлама может вместить кладовка в старых квартирах. Из мрачных глубин небытия на свет были извлечены обрывки прошлого, сшиваясь в лоскутное одеяло давно позабытых дней. Отцовский инструмент – «старый, но не бесполезный». Мамины отрезы на платья – «до лучших времен». Бабушкин вязальный набор – «жалко выбрасывать, память!». Пакет детских рисунков – «будем тебя вспоминать». Старая хоккейная форма – «вдруг еще поиграю?». Пакет с неразобранными фотографиями – «вставим в альбом!». Подшивка журналов, несколько книг, настольная лампа, радиоприемник, сломанный будильник, связка случайных ключей, не открывающих ни один замок, старомодное кашне, и проч., и проч. Старые вещи в старых квартирах хранят тепло любящих рук. Залитые полуденным солнцем узенькие улочки из детства ожили, обдав жаром. Вечное лето – как аберрация памяти. В старых квартирах давно никого нет – только грусть. Как нить между вчера и сегодня.

Глава 13. Эпилог

Все однажды кончается, но вечен Бог: кабану очень нравились эти слова. Питая себя желудями, он не питал иллюзий о себе: финишная черта не казалась абстракцией, но до нее хотелось добежать, а не доползти. Тысячи бурь выдерживает молчаливый утес, но и он однажды падет, осыпавшись в море. «Далекие звезды давно погасли, но свет их виден в ночи – зажгусь ли я в небе в свой час?». Тайга молчала, придавленная тишиной. Ночные птицы замерли на ветвях. В открытую дверь кабаньей берлоги лилась чернильная тьма. Кабана нигде не было. Мимолетный путник на пустой планете – он любил жизнь. Некому было сложить о нем песни. Некому было скучать о нем, встречая весну. Мир не покачнулся, когда в небе тихо загорелась новая звездочка. Лишь по вдруг опустевшей тайге пронесся вздох: отлетала осень. Скоро белым снегом заметет пурга кабанью опушку, а время не остановит ход и не ускорит ход:

знать бы и приготовиться – загодя, наперед.

И испарится, выгорит утренняя роса.

Тайну чуда не выговорит неверующий в чудеса.

Горечь травы скошенной – память пустых полей.

На верфях пустых, брошенных – призраки кораблей.

И неизбежно рвется нить бытия.

Все уйдут.

Никто не вернется.

Ни ты. Ни они. Ни я.

И испарится, выгорит утренняя роса. Тайну чуда не выговорит неверующий в чудеса. Горечь травы скошенной – память пустых полей. На верфях пустых, брошенных – призраки кораблей. И неизбежно рвется нить бытия. Все уйдут. Никто не вернется. Ни ты. Ни они. Ни я.

Глава 14. Не ждали

Кабан вернулся из отпуска. Решив не зимовать в тайге, он взял билет на Таити – там неплохо кормят. Но Родина – милей (страна густых шмелей), и кабан первым весенним рейсом прилетел обратно. На опушке царило полнейшее свинство: груда прелой листвы, мусор и бурундук. Берлогу свою обомлевший кабан тоже не узнал. Незапертая, она доверху набилась снегом, растаявшим лужами по кабаньему имуществу. Наскоро перекусив предусмотрительно закатанными еще по осени желудями и швыркнув кружку кабан-чая – с трудом разведя огонь в затопленной печке, кабан вздохнул, взял с опушки неприлично растолстевшего за зиму бурундука и вытер им книжный шкаф и комод. Бурундук покорно молчал: авторитарная мощь кабаньих мускул вызывала уважение; убежать шансов не представлялось. Закончив, кабан вытер уже самого бурундука махровым полотенцем и оставил греться: великодушие – свойственно сильным. После достал блокнот, пролежавший без дела всю зиму, и сделал первую за долгие недели запись:

Дмитрий Петрович приуныл. Вечерело: день убит бездарно и безвозвратно. Главный научный сотрудник низвергался с интеллектуальных высот в бурлящую клоаку плебса. Брезгливая сытость интеллигента контрастировала с понурой покорностью безликих масс. Непроветриваемая духота раздражала. Влажная сорочка сковывала движения: Дмитрий Петрович потел, злился и оттого потел еще сильнее. Монотонный гул очереди убивал надежду, и Дмитрий Петрович проклял судьбу. Не стесняясь, высморкался мужик. Неопрятная тетка пахла столовой. Седенькая старушка взывала к Богу и Сталину, послав в итоге всех к черту. Жуткой тряпкой махнула по полу уборщица: стало грязнее. Очередь не продвинулась ни на шаг, зато объявили технический перерыв. Душа поэта не вынесла позора обид; Дмитрий Петрович сдаваться так легко был не намерен – и рванулся к двери кабинета. Назревал скандал. Томление ожидания достигло катарсиса, и Дмитрия Петровича послали на хуй. Слабый в вербальных баталиях, Дмитрий Петрович понуро прислонился к стене, замолчав. Сопротивление ударам судьбы вело к смирению. Очередь вела в кабинет чиновника. Там велись свои дела, и там никого не ждали. Даже Главного научного сотрудника.

Глава 15. Слякоть

Весна вступала в свои права. Кабан ступил копытом в слякоть. Бурундук валялся свиньей в выделенном кабаном углу и отказывался выходить из берлоги до лета. Кабан обвел опушку хозяйским взором и вернулся к себе. Топтать грязь впустую не хотелось. Кабан был чист помыслами, оттого не допускал и грязи телесной. От него всегда пахло ромашками и морем. По крайней мере, ему хотелось, чтобы так было. А, значит, так и было. А если и не было – нам того знать не дано. Вера в лучшее свойственна идиотам и мечтателям: и обе эти категории счастливы. Кабан сел за кухонный стол, открыл банку с желудевым вареньем, налил чай, взял блокнот и аккуратно вывел:

В персике самое вкусное – его слякоть. Так-то оно так, но Владимира сейчас волновало совсем другое: он тонул. Тонул в рутине и в канаве на обочине дороги. На эту обочину Владимира толкнула малая нужда. На обочину жизни он вышел сам – дело нехитрое. Грязевые процедуры следовало прекращать; быть неудачником – тоже. Неприятно заморосил дождь. Дальше тянуть было нельзя; вышел на твердую почву. Отмечая успех, закурил. В ботинках гадко хлюпала жижа. Осенний ветер не обещал тепла. Сигаретный дым горчил и жег глаза, не помнившие слез. Выплакал все много лет назад – в детских домах нет места эмпатии и слабакам. Владимир стоял на осеннем ветру, не веря в чудеса. Дождь усилился, наводя слякоть. Светлая грусть – счастье избранных. Владимир им не был. Много чести для сироты.