Тьма, разбитая светом
Вам следует перестать ходить ко мне, — небрежно сказал доктор, спокойно откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, словно ему было совершенно всё равно.
Акатани почувствовал, как его мировоззрение рушится, пурпурно-красные глаза расширились, а брови нахмурились. Плечо маленького ребёнка поникло, его крошечная рука крепко сжимала фигурку Валианта. У Акатани были подозрения, когда они решили проверить, не поздно ли он расцвёл. Он думал о неприятном варианте развития событий, на который надеялся, что ошибался.
“С ним что-то не так? У большинства других детей из детского сада причуды уже проявились...” Его мать, Акатани Кара, наклонилась вперед, обеспокоенно положив руку на сгорбленное плечо своего ребенка. “Он единственный, кто ещё не раскрылся...”
— Чтож, обычно к четырём годам у детей проявляется либо причуда матери, либо отца, а иногда и их сочетание. Однако… — Доктор повернулся к рентгеновскому снимку, висевшему на стене. — На этом снимке видно, что у юного Акатани два сустава на мизинце. Вы знакомы с теорией эволюции причуд, верно? Его мать торжественно кивнула. — И двойной сустав — это необычно для наших дней, но это доказывает, что, к сожалению, у вашего сына нет причуды.
Это была суровая правда, которую Акатани был вынужден принять в нежном возрасте четырёх лет, когда ему официально поставили диагноз «Беспричудный».
Юный Микумо вскоре сидел на заднем сиденье машины своей матери и смотрел, как город проносится мимо. Поездка домой была тихой, наполненной такой густой тишиной, что душила, и, словно вторя его мрачному настроению, небо затянулось тучами, а за ними последовали серые облака. Он лениво вертел в руках фигурку Валианта, его взгляд был пустым, пока он размышлял, как задать матери вопрос, что не давал ему покоя.
Это был очень простой вопрос. Он невинно задавал его почти каждый день вместе со своим лучшим другом, который всегда отвечал с абсолютной уверенностью.
Небо было тёмным и мрачным, когда Акатани добрался до своей комнаты. Крошечные ручки тянулись к тетрадям, в которых были записаны его фантазии о героях, о его фигурке, оставленной на полу рядом с ним...
Он рассеянно заметил, что в окно его спальни барабанит дождь. Микумо уставился на свой блокнот, который казался слишком большим для его крошечных рук, заполненный заметками, что были написанны цветными карандашами, и сжал тонкие страницы книги в маленьких кулачках.
Он заметил, что его мать стоит у двери, повернувшись к нему спиной.
— Мама… — Голос, вырвавшийся из его горла, был хриплым и надломленным.
«Герои всегда спасают людей, в какую бы беду они ни попали… Герои такие крутые…» — Он увидел убитое горем лицо матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидеть, как по его веснушчатому лицу текут горячие слёзы. «Могу ли я… тоже стать героем?» Мать подбежала к нему и обняла.
— Прости, Микумо! — всхлипнула его мать. — Прости! Мне так жаль! — извинялась она, как будто это она была виновата в том, что у него не было причуды.
Те немногие проблески надежды, которые у него были, угасли, как задутая свеча.
Пустые алые глаза смотрели на проливной дождь, а книга осталась забытой в тёмной комнате, что была наполнена криками матери и холодными каплями дождя.
Не все люди рождаются равными.
Он понимает это лучше чем кто либо, видя свою мать, что дрожит от горя, как осиновый лист, из-за него.
После результатов, полученных в больнице, мама разрешила ему на пару дней не ходить в детский сад. В эти дни он становился всё более замкнутым и почти не издавал звуков. Мама приходила к нему в комнату, обнимала его, утешала и каждый раз извинялась.
Поэтому он заперся в своей комнате, окружённый коллекцией, посвящённой Валианту. Его пустой взгляд упал на забытый блокнот, смятый из-за того, что он раньше слишком крепко сжимал его. При виде блокнота он нахмурился и расправил его, пытаясь разгладить складки.
Его маленькие руки замерли, когда он добрался до нужной страницы, на которой были обожжённые места и его имя, написанное двумя разными почерками.
Сердце сжалось, когда он представил своего светловолосого друга.
— Каччан… — жалобно пробормотал он, его горло сжалось при мысли о лучшем друге.
Он вспомнил тот день, когда у блондина проявилась причуда.
Этот похожий на солнышко друг, хотел помочь ему попрактиковаться в написании его имени, как вдруг красный карандаш внезапно взорвался и разлетелся на куски. Он вспомнил, как запаниковал, испугавшись, что тот поранился, но Гого даже не обратил на это внимания и просто сосредоточился на своих ладонях, с любопытством наблюдая, как на руках вспыхивают крошечные огоньки, похожие на фейерверки. Он вспомнил, как почувствовал облегчение, а затем благоговение, осознав, насколько удивительна причуда маленького блондина.
Помощники и воспитатели собрались вокруг него, поражённые проявлением причуды. Его светловолосый друг сиял от гордости и восторга, а внимание и похвала лились на него нескончаемым потоком.
Он вспомнил, как отпрянул в сторону, когда все остальные столпились вокруг блондина, чувствуя себя неуютно в окружении людей. Он вспомнил, каким, по его мнению, должно было быть будущее Кацуки, что всегда был полон энтузиазма и излучал уверенность в своей мечте. Наконец, он вспомнил, как чувствовал себя неловко, задаваясь вопросом, не помешает ли его присутствие растущей популярности блондина.
Гого «Каччан» Кацуки — его лучший друг, такой яркий и сияющий, словно звезда во всей своей красе.
Что-то сжалось у него в груди, когда он подумал, что Каччану, возможно, будет лучше без него.
Но Гого никогда не позволял ему уходить далеко, никогда не бросал робкого Микумо, даже когда все восхищались им.
"Ямикумо!" Он вспомнил, как сияющая звезда лучезарно улыбнулась ему, ободряюще сжимая его руку. "Всё будет хорошо! Твоя причуда скоро проявится!" Он сказал это с большим воодушевлением, прежде чем дядя Масару увел его на консультацию.
— Не проявится, Каччан… — хрипло выдавил Акатани, проводя рукой по письму друга.
Он никогда не сможет сравниться с Гого, который ждал, когда Акатани получит причуду. Он никогда не сможет стать напарником Каччана, как они планировали. Они никогда не будут равны, потому что Кацуки заслуживает лучшего...
Не все люди рождаются равными.
Ямикумо всхлипнул, его блокнот был заляпан каплями слёз, и, несмотря на все его попытки разгладить складки, они всё равно оставались, жестоко напоминая ему о реальности.
Он сорвался, швырнув его в стену, беспорядочно разбрасывая свою коллекцию фигурок. Он крушил и ломал всё в своей комнате с пронзительным криком, не осознавая, что делает. Он едва слышал, как его мать вошла в комнату и стала умолять его остановиться, едва чувствовал, как её руки крепко обняли его. Он сопротивлялся её хватке, пытался оттолкнуть её, но понял, что оказался в ловушке.
Он чувствовал себя несчастным, злым.
Но это чувство улеглось, когда красная пелена в его сознании рассеялась. Акатани широко раскрыл глаза, сожалея о содеянном.
Он снова заставил свою мать плакать, и её убитое горем выражение лица и душераздирающий плач пронзили сердце Ямикумо чувством вины. Его мама снова извинилась, как будто она подвела его, хотя и не сделала ничего плохого. Он вцепился в её кардиган, шмыгая носом и извиняясь с покрасневшими глазами, его сердце разрывалось, пока они оба не выплакали себя до сна.
Не все люди рождаются равными.
В ту ночь Акатани спал с матерью, прижав к груди смятый и скомканный блокнот.
То, что должно было занять несколько дней, растянулось на целую неделю, и он снова притих, пока мама наводила порядок в его комнате. Исчезли плакаты с героями, памятные вещи и фигурки, и в его комнате не осталось ничего, связанного с героями, как он и просил. Мама сказала ему, что он может вернуть всё на место, если захочет, но Акатани не был уверен, что не закатит ещё одну истерику, если увидит их, поэтому просто покачал головой.