ПОСМОТРИ: ДЖ ХВОСТ СДЕЛАЛ ВСЕ НАОБОРОТ

«Как оборванец в царскую шубу Я облачаюсь в ссаную шкуру Я опускаюсь на четвереньки В это сложно поверить, но Я хочу быть псом»

Хаски всегда стремился концептуализировать мир. «ЛП(В)Л» и «Хошхоног» — это слоистая игровая музыка, прятки в панельках, симулякрах или кишках. «Евангелие» должно было работать по схожему принципу. И «Русский альбом». Но после «ЛП(В)Л» визионер-миссионер, Россию-спасающий и Россию-взрывающий, мыслящий «сверхреальными планами», так и не сумел в полной мере навязать ни одну из своих историй. Первую задумку расхуярил в ручном режиме; вторую не смог до конца зашифровать-расшифровать («Хошхоног» — скорее набор анекдотической мертвечины, темных сгустков-ассоциаций, которые срослись в нечто единое, но не объяснимое, поэтому перед дропом «Партизана» пришлось в стиле Егора Летова давать интервью самому себе, дабы «захватить дискурс до выхода альбома и направить обсуждение в нужном направлении»); третью форсил пять лет, начиная с амбициозного высказывания о походе за «русским саундом» и заканчивая ироничным: «Альбом русский, как щи, как «Москва–Петушки».

Свое медийное существование Хаски тоже всегда стремился концептуализировать, превращая обслуживание аудитории в перформативный опыт: мистифицировал смерть, ритуализировал инфоповоды, перевоплощался в персонажей, создавая полифоническое повествование. Думаю, дело не только в базовой «хаскианской» потребности изощренного художественного высказывания или в том, что быть известным и никак это не использовать — скучно (забавно, что такой ответ Хаски дает в интервью Сергею Минаеву, которое выходит под заголовком: «Я не боюсь, мне наплевать»), но и в базовой потребности сепарироваться от своей музыки, — забыть, что хочешь быть псом. Интенцию отслоения от черноты сеттинга, в который он каждый раз загонял сам себя, можно отследить по очищающим концовкам предыдущих альбомов, которые Хаски всегда использовал как разделитель и отговор, как попытку нащупать освобождение и свет несмотря ни на что: «Я кричу тебе: "Убей автора, убей автора, убей автора"» / «Смерть никогда не получит меня».

Оказалось, что больше невозможно сохранять дистанцию — «Быть кем угодно, но не собой», — поскольку неуловимое мгновение между интерпретацией реальности и реальностью (в которое и укладывается ускользающая жизнь, ускользающее время, ускользающее «я» и любое художественное высказывание) свелось к прожиточному военному минимуму. Как невозможно и реализовывать какой-либо концепт (особенно если речь идет о таинственном #русскомсаунде — так заманчиво звучащей, но изначально косолапой несбыточной мечте).

Испугавшись своих желаний и намерений, Дима понял, что единственным освобождением из тюрьмы повседневности, тюрьмы известности, тюрьмы идей, тюрьмы языка может стать радикальный эксперимент по выходу из тела. Как маг с огромным сундуком масок, он почувствовал, что одна из них должна стать не просто игровой личиной и прикрытием, а врасти с мясом, заменив его полностью.

Вот тогда и появился диджей хвост — и сделал все наоборот — написал альбом «Партизан».

«Пропаду задарма в этой музыке чёрной Эти звуки — тюрьма, и я их заключённый Сшей мне душу, портной — эта уж маловата Я теряю контроль, потому что так надо»

Вступительный трек — и есть чистосердечное признание в том, что ведомый одними только сомнениями и страхами человек оказывается полностью обезоружен, не способен придумать ни слов, ни музыки, ни концепта. Писать альбом о войне и любви из позиции бессилия — получится бесконечный магазин холостых синглов-рефлексий, коих за последние пять лет вышло немало. Поэтому «Я боюсь» и вынесен за рамки художественного высказывания, за рамки персонажа.

Но мне кажется, не только «Я боюсь» является прологом к альбому, но и вестсайдганновское «Интро» с дочкой (способ «отодвинуть от нападок на второй план», — как хорошо придумал Андрей), и «Музыка рай» (посвященная хрупкости музыки, что так созвучна хрупкости Димы, и обезличиванию, уязвимости, невозможности «носить кожу микробью») — все это тоже отговор, только теперь не в конце релиза, а в начале, в попытке сходу нащупать хотя бы призрачную дистанцию, пускай уже не между Человеком и Поэтом, ради личного спасения и надежды, а вне себя, ради будущего и вечного — Семьи и Музыки («Преврати меня, Боже, в мелодию»).

Такая длинная прелюдия к альбому — идеальный драматургический ход: обезоруженность Димы обезоруживает слушателя: вместо щекотки проникновения в его Миф — низведение привычного «хаскианского» пафоса, разрушение априорного знания, опыта, ожиданий и декораций, — чтобы следом подарить совершенно нового персонажа, новый звук, новый язык и новую историю, — резко и неожиданно:

«Я теряю контроль, очевидно ты тоже»

«Контроль» — точка передачи прав на альбом от Хаски — к хвосту: абсолютно нетипичный для Хаски грув, который лихо подхватывает хвостатый, засэмплив псалом «Не отврати лица». Страннота этой песни встает вопросительным знаком, погружает в сомнения, подначивает, щекочет по-новому. А «Танцы на снегу» продолжают линию «передачи» и проясняют при каких обстоятельствах произошло перевоплощение. Личины и концепты однажды подкараулили и отпиздили теряющего контроль Диму. На его месте появился «лижущий красный снег на собачьем пустыре» пес, который и сделал все наоборот.

«Стихотворенья на собственном языке», равно как и «ебля трупа поэзии», в которых чувствовалась продуманность и определенность, сменилась поступью на ощупь в густом и грязном воздухе, где за еще одну рифму нужно отдавать жизнь, за каждый следующий вздох и шаг вступать в «драку безруких» со своим эго — забывать привычного себя — и ломать, ломать, ломать структуру языка и музыки, — «потому что так надо».

Хаски ведь всегда тяготел к метафоричности, но владел словом на таком уровне, что любая сложносочиненная конструкция или система образов складывалась в плюс на минус понятную картинку. Однако иной раз это сильно отвлекало Диму — он «ебал слова» ради процесса, заигрывался с черным колдовством над буквами и зарывался в декадентство, внюхивая всю мерзость, мрак и хтонь, как робот-пылесос. Мир «Хошхонога» — мир, плавающий в собственном соусе, мир смерти, мир без времени, где слово «повисло, что перчатка в дурацком окне» и может ничего не значить или значить лишь самое себя, или значить совсем другие слова — утонул в строчках: «Я сегодня такой-сякой, как щеколда с одной щекой» аккурат на аутро альбома, — и вынырнул в предисловии к «Партизану» исповедальным: «Я люблю эту жизнь, но боюсь жить её, я закрыт, как тугая щеколда».

На «Партизане» хвост виляет собакой — и юзает «слова истертые, как старые монеты» в поиске «правильного баланса глубины и простоты», в поиске нового языка и «следующего» персонажа. Щечно-щеколдный танец аллитераций превращается в тугую буквальность. Треки становятся прозаичнее и прозорливее; все, что прежде выражалось иносказательно и запутанно — прозрачнее, аскетичнее. Пропала и жадность до смрадных образов, вонь, на которую слеталась «мушиная орда», — потому что свидетели грязной эпохи должны учиться быть чистыми.

«Музыка повсюду, но мелодия больна»

Конкретизируется и упрощается не только лирика, но и звук. За вертушку садится хвост, который руководствуется только инстинктом и языком тела. Он любит развлекаться, танцевать и заражать своими больными мелодиями.

С энтузиазмом щенка, только недавно разобравшегося во фруктах по видеоурокам и скачавшего библиотеку сэмплов и ваншотов по ссылке в описании, хвост двигается на ощупь и постоянно экспериментирует. Хватает как удачных вещей, так и песен-недотыкомок, которые профессиональный музыкант, понимающий, где докрутить, где подправить, как триггернуть, довел бы до форменного идеала.

Но «Партизан» ведь больше всего и очаровывает своей простотой, открытостью и самопальностью. Обратившись к битмарям со стороны, Хаски, наверное, мог бы получить желаемое, но потерял бы хрупкость и наивность, элемент святого рандома, за которым всегда прячется откровение и «сверхреальность». Создавая принципиально новое — наоборотное — необходимо в определенной степени НЕ знать и НЕ уметь.

А еще не бояться. Понимание — обладание — паттерн — помеха — страх. Хаски открыто заявляет об этом. А хвосту — похуй: он не понимает, не обладает, не знает, не умеет и не боится, а, руководствуясь животным началом, просто чувствует. Ему неведомы привычки и методы кожаных, он не чурается избитых приемов, поскольку для него они все в новинку. Особенно в этом смысле трогают переходы между треками, добавляющие клейкости и динамики. Донельзя ведь простой ход, обставленный топорно, не придающий (почти) никакой слоистости повествованию или звучанию. Но представьте, что вы впервые своими руками мутите такую фишку! Детский восторг первопроходца, создателя.

И так у хвоста во всем. Нет правил — нет и ограничений, посему удается удивлять каждым треком. Удивлять настолько, что к середине врубаешься, что слушаешь, грубо говоря, не реп вовсе. Я думаю, в глубине души хвост недолюбливает хип-хоп. Поэтому когда хозяин засыпает, пишет диссы на вестов-вайперов и дурачится на камеру, а создавая музыку, гораздо чаще обращается к бессознательному, танцевальному и песенному. Разброс по жанрам получается просто ебанутый: есть треки с амбицией «первым получить глобальноюжный БРИКС-Грэмми», раскачивающие русские панелы первобытными танцами; есть эфирные салемообразные биточки; есть размашистые «народные» аранжировки с духовыми а-ля группа Ленинград; а есть и чистая аукцыоновщина — «Душа», — где хвост пытается изобрести русский соул, как подметил Тема; есть и очень красивая, очищающая концовка с фараоновским саксом.

В сущности своей диджей хвост и не репер — скорее бродяга-мелодист-затейник, который прочувствовал, что электронная музыка и грувы стран третьего мира куда лучше подходят этому времени и этому альбому. Хип-хоп — лучшая форма для высказывания. Или самая универсальная, понятная и привычная. И мы привыкли слышать рефлексию или социалочку под биток, привыкли постигать любовь и смерть как текст, но еще ATL показал, что данс-макабр иногда работает куда убедительнее, а Слава КПСС треком «Ради детей» только подтвердил это. Все самые тяжелые куски «Партизана» — танцевальные или застольно-танцевальные, и в этой песенной традиции кроется какая-то иная — обрядовая, ритуальная? — психоделия, буйство человеческих контрастов, беззаветное желание плясать в одного «на кишках квартир, посреди войны под биты арты».

Вся эта бесовщина сшивается полевыми интерлюдиями и сэмплами. Голоса солдат и вокальные сэмплы — призрачный слой — (кажется) создают привычный полифонический эффект, но не множат сущности попусту, а определяют быстротечное, тающее, живое Время. Зацикленный глас вечного-утраченного встречается с ускользающим настоящим: жизнь может закончиться в любое мгновение — «выстрелом в темя» или «навыворот миной», — и ты, «гоняющийся за какой-то мифической музой», станешь солдатом пустоты, станешь эхом-войны, станешь призраком, станешь сэмплом.

«В левой руке — лимонка, эй В правой руке — лимонка, эй Детка, я не сдамся в плен Никому не сдамся в плен»

Но пока жизнь продолжается; и хвост поет поверх сэмплов о «боях, где я не был убит», — и поет парадоксально жизнеутверждающе, с готовностью уйти, и в то же время преодолевая смерть.

Ярче всего весь этот «Пир во время чумы» отражает «Лимонка» (моя любимая песня с альбома) — не танцы на костях, а танцы с гранатами в руках; готовность с первобытной радостью «брызгами разлететься». Это и аудиальный манифест, который получился настолько убедительным из-за музла пса по кличке Бхима, и смыслообразующий трек-ответка всем, кто попробует взять героя, «не знающего почему» и упивающегося свободой преодоления, в плен своей правды.

«Правда же состоит в том, что мы знаем о жизни так мало, что даже не в состоянии определить, что для нас хорошо, а что плохо», —

написал Воннегут в книжке «Человек без страны», пытаясь объяснить на примере «Гамлета» в чем отличие подлинной (честной) литературы от посредственной (лживой). Вторая — прикидывается знающей и пытается ультимативно навязать идею, позицию, мораль, вывод ради стройности сюжета и попадания в настроение, атмосферу (в худшем случае — еще и учит людей как надо жить), тогда как первая не дает никаких готовых ответов вообще, а только рассказывает историю, в конце расставляя руки в стороны и пожимая плечами. Не потому, что писатель, идущий из одной точки в другую, оказывается бессилен, а потому, что ответа не существует. Точнее сказать, потому что это не совсем правильный вопрос.

«Партизан» — красная тряпка для не совсем правильных вопросов. Очень легко попытаться узнать в Хаски соратника или противника; и легко требовать от него готовых ответов, особенно когда требующий знает свою реакцию на них наперед; и еще легче, ответы не получив, обвинить в увертливости.

Ведь к чему в конце концов сводится этот дискурс: «Мертва вода» или «Мертвая вода»? Приблизительно так. Это беспроигрышная ситуация для вопрошающего, потому что хвосту нечего ответить — он поет и на мове, и на русском; он, как подлинный художник, неразумен, и не ставит перед собой задачу ответить на вопрос «что для нас хорошо, а что плохо», — а значит, можно вертеть строчками как угодно, ведь абсурдное «противостояние между человеческим призывом и неразумным молчанием мира» навсегда останется увлекательнейшей апорией, позволяющей не замечать ничего кроме себя и своей правды, и потому — во что бы то ни стало требовать от Ветра, Снега и Зноя однозначности.

Невозможность упаковать «Партизана» в понятную и логичную систему координат делает альбом неудобным, молчаливым, неуловимым — и очень большим, озорным, живым и ценным. И все же дж хвост, предвосхищая-спрашивая в самом начале «Лимонки»: «Кто хочет проверить?», — отвечает. Образ заключенного с двумя «лимонками» в руках — это и есть ответ. Он не должен обслуживать «пузыри» или подрывать взгляды людей, а должен сам стать «гранатой слов», ритмов и мелодий — и взорваться изнутри. А следом взорвусь и я, поверив музыке, а не бинарным истинам, которые так хорошо (не)укладываются в мою систему взглядов.

Подлинную музыку нельзя поймать в плен — она умеет в щепки разъебывать любую однозначность, любую символику, заражать своей болезненной силой человека независимо от его взглядов-вопросов. Подлинного художника нельзя поймать в плен — у него с собой всегда имеется «последняя» граната, — и он готов разлететься на осколки в душах всех, кто его знал.

Пули вопросов падут, отскочив от хвоста, поскольку его мораль, его правда, его ответ — это сама Песня и ее удачливость. И всё.

«Я сейчас слушал эти песни друг за другом и думал: и всё?»

В этот раз действительно и всё.

Мне не очень хочется воспринимать вью Хаски и диджей хвоста за чистую монету. Один из них там явно местами фальшивит, дабы раскидать подсказки и посмеяться (я принял эстафету, пацаны). Однако цитата выше — она.. когда я послушал «Партизан» впервые, бессознательно именно ее в голове и воспроизвел. Только если у Димы здесь считывается ступор творческого человека, который не может до конца вкурить, как это так: «Столько сил, времени, мысли, чувства в это вложено — а получились просто еще какие-то песни», то я нахожу в этом «просто еще какие-то песни» главное волшебство альбома.

«Партизан» получился про разглядывание, преодоление, освобождение артиста, который столько всего себе наобещал и столько пережил, что попросту испугался. Пять лет мы ждали какую-то хуйню под названием «Русский альбом», с тем самым #русскимсаундом, обязательно концептуальный, обязательно про войну. И Дима его ждал не меньше нашего, все вынашивал и вынашивал, и вынашивал. А потом оказалось, что русского саунда не придумаешь, за Россию попросту страшно, а «как любовь проходит, так проходит и война». До своей ночи в Арзамасе, в которую вдруг накрывает такой ужас, что после понимаешь, что и как нужно делать, Дима так и не добрался. Жизнь — вокзал, музыка — забава, пулю не поймал, посмотрел по сторонам, и понял — «А-а-аллилуйя» — странным образом жизнь продолжается, и это странное движение не посадить в тюрьму идеи, не обрамить. Ничего не понятно, страшно и весело.

В таком подвешенном состоянии обязательно будут плохие песни. И он их не испугался, а пустил. Сам сделал и пустил, зная, что они уродливы. И обязательно будут песни красивые, духоподъемные, лучшие в дискографии.

Вот примерно и весь альбом — набор хороших да плохих песен, собранный под обложкой и названием «Партизан». Как будто речь не про Хаски, правда?

Именно это, кажется, и было самым сложным. Найти смелость и силы не усложнять, т.е. в каком-то смысле отказаться от привычного себя. Сделать все наоборот. Самоучкой сесть за музло и не обосраться. Обрести внутренний голос и выразить его в песенной форме. Начать писать иначе и стать (местами) еще убедительнее и глубже. Порвать с тягой к художественной сверхзадачности. Отпустить войну как нечто определенное, однозначное, и попытаться описать свое внутреннее брожение по ней в поисках любви. Никакого концепта. Просто 15 песен о своих страхах, погибших товарищах, детях, жене, войне и мире.

Альбом заканчивается новым витком очищения. Если раньше это было про «Смерть никогда не получит меня», то теперь: «Если завтра меня не станет, я прошу, не жалей о том», потому что найден способ вернуться «ветром, снегом, зноем»; потому что появился этот странный диджей хвост и написал пачку странных «орочьих песен», плачущих любовью в тумане небытия.

«Партизан» — еще и немного такой автофикшн про альбомный цикл и артистическое существование. Единственная концептуальная нотка — в последнем «(почти)» перехода от трека к треку. В заключительное мгновение альбома вложено начало сэмпла «Я боюсь». Кольцевая структура, во-первых, потому что диджей прохвост ну просто не мог не провернуть такой трюк, во-вторых, потому что конец альбома каждый раз возвращает артиста в начало вот этим ступор-вопросом самому себе: «и всё?».

И всё. И теперь всё «заново, заново, заново». Рождаться, бояться, воевать, любить и умирать. Как это будет выглядеть в следующий раз и кого перепридумывать? Есть мнение, что альбом только «предвосхищает следующего Хаски». Но он уже тут, охвостился, освободился и написал 15 хороших и плохих песен, с которыми хочется жить, потому что смог разглядеть в музыке самоцель: единственное оружие, единственный способ общения, единственное спасение и язык любви. Я тут за этим.

«Музыка — боль, музыка — врач Музыка — кровь, музыка — плач Музыка — щебет и музыка — лай Музыка, музыка, музыка, музыка — рай Вот так, всё забери Всё маета, всё пузыри Музыку хрупкую не убивай Музыка, музыка, музыка, музыка — рай»