Блевотный оптимизм
Солнце било в глаза, как наглый продавец ненужного дерьма, сующий в руки товар, за который потом заставят платить. День был ясный, безжалостно яркий — будто жизнь, эта шлюха с сифилитической ухмылкой, решила напомнить: «Смотри, какое всё могло бы быть, если бы не ты». Но ветер, пронизывающий до костей, скрипел в ушах: «Радость — случайность. Холод — правило. А гниль — просто вопрос времени».
Старый — сгорбленный, словно нёс на плечах кладбище неудач, провалов и бутылок, выпитых в одиночестве перед телевизором, который показывал только снег.
Молодой — ссутулившийся, но глаза его ещё бегали по сторонам, выискивая хоть что-то, за что можно зацепиться. Он нервно покусывал губу, и в этом жесте была какая-то жалкая надежда, будто он всё ещё верил, что за следующим поворотом его ждёт не очередная помойка, а настоящая жизнь.
— Чувствуешь? — старый пнул пустую банку. Она звякнула, скатилась в лужу с радужной плёнкой.
— Как будто мы не просто идём. Как будто нас посчитали расходным материалом. Вот этот ветер, этот пиздёж — они как бухгалтерия. Сидят, сводят баланс: «Эти два ещё не до конца амортизировались. Пусть походят».
— Тебе бы в психушке санитаров развлекать с такими умозаключениями.
— Я серьезно, — старый посмотрел на собеседника и по выражению его лица невозможно было понять, шутит он или нет. — Они уже решили. Просто забыли нам сказать... Сука, ебаный ветер, - прошипел он, натягивая истрёпанный капюшон на лысеющую голову.
— Этот ветер просто дует, потому что май — говно месяц.
— Май — не говно. Мы — говно. Май хотя бы каждый год возвращается.
Молодой промолчал, но в его взгляде мелькнуло что-то упрямое, детское — будто он всё ещё верил, что можно начать заново.
Они остановились у торгового центра «Бульвар», который начали строить в 2012-м, бросили в 2014-м, а в 2024-м разрисовали муралами «во имя искусства». Теперь это был бетонный уродец с кривыми балконами, похожими на сломанные зубы. Баннер с улыбающейся семьёй болтался на арматуре, как повешенный клоун на детском празднике. На ржавом фасаде кто-то вывел баллончиком: «ЗДЕСЬ БУДЕТ СЧАСТЬЕ». Буква «С» и «Е» уже осыпались, и теперь читалось «ЗДЕСЬ БУДЕТ ЧАСТЬ» – как будто город сам поправил автора.
Старый полез в карман, достал открытую упаковку «Фрутеллы». Яркая обертка буквально выбивалась из окружающей действительности.
— Херня. Просто… иногда кажется, если ее сохранить, то время повернётся назад.
Он незаметно убрал упаковку. Но через пару минут снова полез в карман — проверить, не потерял ли.
Молодой наступил на что-то мягкое — это был плюшевый мишка с вырванным глазом.
— Охуенно, — сказал старый. — Теперь тут и детство сдохло.
Он пнул игрушку, но та застряла в решётке сливного люка. «Как будто пытается сбежать», — подумал молодой.
— Нам тут не место, — пробормотал старый, но ноги будто приросли к асфальту, словно корнями вросли в этот ад.
— Знаю, но… — молодой замолчал, глядя на входную дверь, сорванную с петель. За ней — тьма.
— Но иногда мне кажется, что я все еще там. Сижу на полу, жду, когда кто-то принесет дозу, бутылку, пинок под зад — неважно что. Главное, чтобы что-то произошло. Иногда… хочется почувствовать, что ты хотя бы можешь что-то чувствовать.
Старый посмотрел на него с отвращением и завистью — потому что сам уже давно не мог так наивно врать самому себе.
— Чувствовать? — он хрипло рассмеялся, и его смех звучал как скрип ржавых качелей на заброшенной площадке. — Ты не чувствуешь, когда под кайфом. Ты просто перестаешь бояться того, что ты — никто.
Ветер принёс запах гниющего мяса — то ли из ближайшей мусорки, то ли из открытого подвала, где раньше резали скот, а теперь снимали реалити-шоу для героиновых призраков. У молодого свело желудок, и слюна во рту стала горькой, как желчь, но он сглотнул, делая вид, что не заметил.
Он посмотрел на здание. Отблески солнца играли на стеклянных осколках, как мелочь в кармане бомжа.
— А что, если мы не сможем? — спросил он тихо, и в его голосе была та же дрожь, что в руках алкоголика перед первой рюмкой.
— Нас сдует, как пустую пачку. Даже бомжи не поднимут.
— Значит, всё пойдет как обычно по большой волосатой пизде.
Они стояли еще минуту. Где-то вдалеке орала сирена — или может, это город сам по себе хрипел, как старик с эмфиземой.
— Хотелось бы в ад. Но там уже всё занято такими, как мы. Придётся шататься по кругу. Может, хоть на этот раз судьба не заметит, как мы пытаемся её трахнуть без смазки.
Молодой кивнул и внезапно переключился:
— Эй! А какие там были на вкус, эти... Фрутеллы?
Старый остановился. Горло сдавило, будто удавкой.
Они пошли, за углом на них брызнул свет билборда: «Кредит под 0%!» — и ниже мелким шрифтом: «Первые три месяца».
Солнце слепило. Ветер резал кожу.
Но они шли, а город за их спинами медленно разлагался, как труп в тёплой воде.
И в этом был их блевотный оптимизм — вера в то, что даже разлагающийся труп когда-нибудь станет удобрением. Хотя удобрять тут уже нечего.
Но они всё равно шли — потому что впереди, за поворотом, виднелось ещё одно заброшенное здание.
А значит, был шанс. Хуёвый, кривой - но шанс, что оно окажется чуть менее мертвым, чем предыдущее. И они шли навстречу этому шансу, как идут навстречу последней рюмке - зная, что станет хуже, но надеясь, что хоть на минуту станет легче.