Спектакль на краю...
Время здесь не текло — оно пульсировало. Густая, вязкая пульсация, как кровь из перерезанной артерии, бьющая в такт чьему-то замедленному сердцу. Свет не гас, но и не жил — он застрял где-то между последним вздохом и первым трупным окоченением, и от этого всё вокруг казалось ненастоящим. Декорацией. Бутафорией.
Плитка под ногами была холодной и скользкой, будто её отполировали телами тех, кто поднимался здесь до меня. Их следы остались — невидимые, но ощутимые, как шрамы на внутренней стороне кожи. Наверху ждали двое. Мужчины. Их лиц я не запомнила — только силуэты, вырезанные из этого больного, желтоватого света. Они стояли неподвижно, как висельники, которым уже всё равно.
Мир вокруг был чёрно-белым. Как старый фильм, который кто-то начал смотреть, но бросил на самом интересном месте. Круглые столы, стулья, расставленные с неестественной точностью — будто для последнего ужина перед казнью. И заборчик. Низкий, хлипкий. Достаточно сделать шаг — и падение станет неизбежным.
Я прижалась к нему, чувствуя, как дрожь в коленях сливается с вибрацией ветра. Пустота за спиной дышала мне в шею, её дыхание пахло мокрым камнем и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Где-то внизу были горы. Их очертания проступали только тогда, когда я садилась лицом к свету. Деревья тянулись вверх, густые, ненасытные. Их листья шептали на языке, который я понимала, но боялась признать.
Один из мужчин держал на руках маленькую собаку.
Или то, что должно было её имитировать.
Животное не лаяло. Оно наблюдало. Его глаза были человеческими. Не в переносном смысле. Буквально.
— Нужно поговорить, — сказала я.
Но слова упали на пол и разбились, не долетев до адресата. Они улыбались. Не мне — чему-то другому, невидимому. Чему-то за моей спиной.
Всё, что происходило, уже было записано. Не в книге, не на плёнке — где-то глубже. В том самом месте, где Бог (или тот, кто выдаёт себя за Него) решает, кому смеяться, а кому — просто наблюдать.
Я была в спектакле. Но не актрисой — зрителем, которого насильно вытолкнули на сцену.
Значимые люди. Не для меня — для Страны. Их смех ложился на кожу, как жирный слой пыли. Они что-то задумали. Что-то, что сломает меня, а им подарит пять минут дешёвого кайфа.
— Какой исход? — спросила я у воздуха.
Воздух ответил отсутствием кислорода.
Теннисные ракетки. Мяч. Они перебрасывали его между собой, и зрители (были ли они вообще?) следили за этим с открытыми ртами. Где-то в темноте раздавался смех. Я пыталась разглядеть — что за мяч? Но он менялся: то красный, то чёрный, то вовсе не мяч, а что-то живое, пульсирующее, с жилками.
Не от них. Не к чему-то. Просто бежала, потому что остановиться — значило понять, что спектакль уже закончился.
И вдруг — хруст. Я посмотрела вниз. Под ногами валялись куклы. Их лица были моими.
Одна — с вырванными глазами, пустые орбиты залиты чёрным сиропом.
Вторая — с ножом в груди, лезвие ржавое, будто его вытащили из старого трупа.
Третья — беременная, живот порван, внутри шевелилось что-то маленькое и волосатое.
Собака смотрела. Не собака — мешок из кожи, набитый чужими воспоминаниями.