Глава 1
Мне снилось, будто я не видел снега уже больше года. Последнее время я нечасто видел сны, и каждый из них был сообщением чрезвычайной важности, заботливо уложенным моим подсознанием в подарочную коробочку иллюзий. Раскидав мишуру, блестки, перетряхнув пару раз содержимое коробки, можно было добраться до самой сути, которую стремилось поведать моему разуму его закулисье.
Почтальон сновидений обычно заглядывал ко мне раз в несколько месяцев, и каждый раз я кропотливо анализировал его посылки.
Когда в твоей жизни не остается больше ничего, откуда можно было бы взять подсказку, ты начинаешь верить во сны.
Я открываю глаза и первое, что я вижу - лицо женщины, сидящей напротив меня. Пожилая дама в сером плаще и берете, лежащем на очках в прозрачной оправе с толстыми линзами. Если конвертировать картинку, идущую от моих глаз до головного мозга в формат JPEG, наложить пару фильтров, немного замылить изображение, затем раздать его десяти респондентам и спросить, какой год запечатлен на фотографии, вряд ли можно будет получить однозначный ответ.
Российская электричка — настоящая машина времени. Ее легко можно отправить лет этак на 30 назад — достаточно лишь попросить пассажиров спрятать смартфоны и прочие новомодные девайсы.
Женщина водит пальцем вверх-вниз по экрану телефона и смеется. Интересно, что у нее там? Какой контент потребляет ее сегмент аудитории? Или это всего лишь Whatsapp, и она занята священным обрядом всех пользователей этого мессенджера - пересылкой поздравительных открыток ко дню челябинского таможенника, дизайн которых считался актуальным лет 20 назад?
Я перевожу взгляд на окно и вижу мелькающие ряды гаражей, сменяющиеся громадными цехами вагоноремонтных заводов. Каждый свободный метр поверхности заботливо покрыт работами художников, пожелавших остаться неизвестными во избежание наказания за вандализм. Безымянные герои улиц, пытавшиеся хоть как-то спасти прибывающих в Москву пассажиров поездов от кирпично-бетонной безысходности. Эмблемы футбольных клубов, нацистские и антифашистские лозунги, не привязанные к какой-то идеологии размашистые дизайны хип-хоп граффитчиков — вот тебе и все разнообразие. Новый Бэнкси, даже выбери он своим плацдармом для бомбежки стен одну из веток московской железной дороги, был бы тут же перекрыт кельтским крестом или реперским тэгом.
Когда-то я мог даже ориентироваться по этим наскальным рисункам и предсказывать оставшееся до вокзала время.
За время моего отсутствия большинство граффити оказались перебиты, и глазу стало абсолютно не за что зацепиться. "Вот сейчас, — думаю я, тщетно пытаясь нащупать ускользающую от меня реальность, — сейчас должен быть отдельный блок из пяти гаражей с эмблемой футбольного клуба «Торпедо»".
Блок из пяти гаражей действительно промелькнул перед моими глазами, но его стены презентовали миру бело-голубую символику «Динамо».
"Забавно, — думаю я, — еще шесть-семь минут, и я на месте".
Я никогда не любил большие города. Меня в них не привлекал ни обширный рынок труда, ни высокий уровень жизни, и уж тем более мне было плевать на генетическое разнообразие потенциального партнера. Жизнь в подобных местах казалась мне лишь густым, концентрированным погружением в майу, иллюзию, из которой современные радикальные буддисты призывали сбегать куда подальше.
В сериалах для широкой аудитории «провинциалы», покоряющие Москву, или перебравшиеся в нее поколение-другое назад, показывались благородными и чистыми сердцем, бесстрашно идущими за своей мечтой. Зажиточный класс, напротив, с легкой руки сценаристов, утопал в грехах и пороках, и родовая карма неминуемо настигала их отпрысков.
И наоборот, в сериалах «про богачей и для богачей» образцом благодетели были буржуа, периодически боровшиеся со злостными кознями завистливых коллег по цеху и пролетариев. Все зависело лишь от точки зрения.
Когда я приехал в Москву после школы, мне были одинаково безразличны и те и другие. Впрочем, как и сам город.
Я почти смог полюбить его по истечении семи лет.
Я был близок к тому, чтобы стать здесь своим, затеряться где-то между этих двух социальных групп, стать тем самым мифическим средним классом, которого, по утверждению многих, в России не было и нет. При этом мне не нужно было работать сорокачасовую рабочую неделю, ведь счастье, как говаривал Есенин, «есть ловкость ума и рук».
Мошенничество бывает разное. Всегда есть обманувший и обманутый.
Я никогда бы не смог обмануть другого человека. Неважно, бедный он или богатый.
Обманывать обезличенное, абстрактное государство — другое дело. К тому же, все это происходило в абсолютно мизерных в масштабах государства объемах.
Два года назад я почти сумел проникнуться духом этого города. Этой иллюзии жизни. Я почти стал своим в Вавилоне.
Один мой знакомый любил говорить, что принятие капитализма есть лишь вопрос взросления.
Если принять это за истину, то два года назад я почти стал взрослым.
Но мне пришлось бежать. От жизни, ставшей для меня привычной, от людей, которых я любил и в ком находил отраду. Два года я провел вдали от столицы, периодически перебираясь с места на место и молясь, чтобы меня не нашли.
Периодически я просматривал списки объявленных в федеральный розыск и не находил там себя. Впрочем, тем, кто мог меня искать, совсем необязательно было делать это в открытую.
У меня были два долгих года, чтобы подумать обо всем этом. И в какой-то момент мои мысли зашли в тупик.
«Выход обычно там же, где и вход», — любил повторять мой сосед по комнате в студенческом общежитии, дружелюбный и улыбчивый казах. Постороннему человеку, не успевшему узнать его поближе, могло бы показаться, что он "не от мира сего". Он постоянно сыпал односложными фразами, отражавшими всю философскую суть его видения жизни. Если я в ответ корчил кислую мину или упрекал его в банальности суждений, он улыбался и смотрел на меня сострадательно, как на маленького ребенка.
— Усложняешь, Ринат, усложняешь, — говорил он.
— Откуда тебе знать, усложняю я или нет? У каждого человека своя жизнь, и подчиняется своим собственным правилам. Если у тебя выход там, где и вход, это не значит, что у всех так же. Вдруг я могу найти еще один выход? А после еще один вход?
— Так дьявол водит человека кругами. Дает ему иллюзию свободы и выбора.
— Подожди-подожди, но разве свобода воли — не божественный дар?
— Божественный дар — свобода выбрать то, что правильно. Выбрать тот самый единственно верный вариант. Сдать этот постоянный и непрерывный кармический экзамен. И если ты свернул не туда, то правильно то, что выход там же, где и вход. Все остальное — от дьявола.
Говоря все это, он не переставал улыбаться. Эта улыбка обезоруживала меня и лишала всякого желания продолжать спор.
Я любил поспорить с окружающими меня людьми. Небольшой спор был часто необходим лишь для того, чтобы из него родилась хоть какая-то истина. Оказавшись на долгое время в одиночестве, я вспоминал всех тех, с кем когда-либо общался, как миражи из далекого прошлого, странных персонажей, которые зачем-то были мне даны в этой иллюзии.
В ней и была главная проблема, в иллюзии погруженности в бытие, которая перестала меня затягивать. Будто провайдер отключил интернет за неуплату, и ты в сотый раз пробегаешь по своему рабочему столу, перебираешь содержимое жесткого диска, навеки заточенный внутри машины без всякой возможности хотя бы прикоснуться к безбрежному морю информации, находящейся в общем доступе. У тебя было столько возможностей, а ты тратил свое время в паутине лишь на порносайты и глупые мемы.
И вот я начинаю все заново ровно там, где все уже началось однажды. Была ли моя жизнь важна до того момента, имело ли значение все происходившее со мной, или это была лишь тренировка? Имеет ли моя жизнь до текущего момента значение, или это тоже была тренировка, а настоящая игра, где ты имеешь возможность что-либо поменять, начинается здесь?
Я стою на перроне и глотаю ноздрями мерзлый осенний воздух. Маршрут в моей голове построен лишь до следующей точки, и едва ли я точно знаю, куда мне идти дальше, скорее, имею смутные догадки. И от этой смутности становится еще тяжелее сделать первый шаг, просто сдвинуться с места.
В спину врезается выходящая вслед за мной из электрички женщина. Толкнув плечом, она проходит мимо и бормочет что-то неодобрительное. Только после этого я оживаю и начинаю движение.
Электрички — идеальный транспорт, если тебе нужно приехать в город без лишнего шума. На них можно доехать в любую точку нашей необъятной родины, если, конечно, ты готов мерзнуть по несколько часов на пересадках, стоя на безлюдных станциях, расположенных в голом поле. Если ты не боишься странных персонажей, которым может приглянуться содержимое твоих карманов. Его они могут конвертировать в спиртное на ближайшей станции, предварительно избавившись от твоего тела прямо на ходу. И да, если ты не боишься пополнить ряды рабов кирпичных заводов — то смело путешествуй на дальние расстояния на электричках в одиночку.
В среднем в России каждый год пропадают без вести сто восемьдесят тысяч человек. Поможет ли знание статистики тебе не попасть в нее?
В моем случае такова плата за анонимность. Я плотнее прячу лицо в капюшоне и иду по платформе к выходу. Вокруг серое море людей, обтекающее меня со всех сторон.
Я беру такси за наличные и еду на другой вокзал. План в моей голове предельно прост, и состоит из всего одного четко сформулированного пункта — оставаться незамеченных. Встретить знакомых из прошлой жизни никак не входит в мои планы на ближайшие сутки. Никого, кроме одного человека, который вряд ли будет рад меня увидеть. И если очередная лекция про взросление и принятие капитализма будет самым худшим, что мне придется услышать от него, я буду неизмеримо счастлив. Его номер сохранен в телефоне, лежащем в камере хранения на другом вокзале. Убегая из города, я в спешке бросил туда все, что, как казалось мне тогда, представляло ценность. Все, к чему я захочу прикоснуться еще раз. Забавно будет взглянуть на это сейчас.
В заднем стекле машины тают проносящиеся мимо мокрые фасады зданий и пестрые пешеходы, суетящиеся под дождем. Когда ты еще ребенок, тебе так интересно рассматривать все, что происходит вокруг, жадно впитывать в себя окружающий мир. Когда тебе почти тридцать, тебе лень даже посмотреть уведомление на умных часах. Твои сородичи homo sapiens, зная, что ты такой же ленивый, как и они, изобрели для тебя совершенные устройства, дающие тебе в руку большую часть знаний мира. Они убедили тебя, что эти устройства необходимы.
Они ведь действительно необходимы тебе?
Или ты купил их потому что тебе сказали, что они нужны тебе?
Когда тебе десять, года тянутся целую вечность. Одна седьмая твоей сознательной жизни занимает так много в сравнительном отношении к прожитому тобой. Когда тебе почти тридцать, ты живешь в калейдоскопе. Поездка через полгорода по пробкам кажется лишь мгновением. Или во всем виноват нерегулярный и рваный режим сна? Я протягиваю водителю мятую купюру и выхожу у вокзала.
Нужно ли мне бояться камер видеонаблюдения? Есть ли мое лицо в списке тех, кого они смогут распознать? Станут ли знакомые из прошлой жизни задействовать такие ресурсы для моих поисков? Помнят ли они еще обо мне? Последние годы я провел, не оставляя никаких следов.
Если мои пятки и начнут гореть, то только после того, как я включу телефон, чтобы выписать номер. Возможно, пути назад после этого уже не будет. Если они все еще отслеживают ту трубку, то сразу засекут мое местоположение.
Любой сделанный выбор правильный лишь потому, что в момент его совершения ты пришел именно к нему. Все твои возможности взвесить аргументы за и против привели тебя именно к нему. Даже если два или более варианта казались тебе одинаково симпатичными, их сегментация по некоему критерию подтолкнула тебя к совершению конкретного одного.
Когда я думаю так, мне удается принять и оправдать все свои якобы неправильные выборы. В том числе и тот, что увел меня из Москвы. За последние два года это стало моей личной формой побега от реальности — слепая вера в судьбу. Когда ты длительное время не принимаешь никаких решений, кардинально влияющих на твою реальность, в твоей жизни появляется детерменизм. Буду ли я когда-нибудь воспринимать возвращение сюда как неправильное решение?
Как я буду расценивать тот аргумент, который перевесил все остальные? Невозможность оставаться на месте и не сделать ничего, что могло бы изменить ситуацию?
Сейчас я расцениваю его как единственно возможный, поэтому приходится идти напролом через неизвестность. Когда я начинаю пытаться сдвинуть себя с места и сделать хоть какое-то действие, передо мной появляется целое море ветвящихся выборов, и какие-то из них могут привести меня к цели.
Тяжелые прозрачные двери вокзала, выстроившись в ряд, болтаются на петлях, как элементы конвейера. Они то вылетают наружу, выплевывая в мир одного или нескольких безликих человечков, то снова втягиваются обратно, чтобы подцепить новые углеродные изделия и вышвырнуть их куда подальше. Я протискиваюсь внутрь, стараясь стать как можно уже и незаметнее.
Кошки иногда пытаются спрятаться, уткнувшись мордой в стенку или угол. Их логика проста — если я не вижу опасность, опасность тоже не видит меня. Мне хочется сделать точно так же. Если ты уткнешься лицом в пол и не будешь делать никаких действий, вероятность совершить неправильное станет пределом, стремящимся к нулю.
Картины московской суетливой жизни забрасывают меня в прошлое, вызывая в памяти разрозненные воспоминания об университете. Бесполезные обрывки лекций, глупые и шумные пьянки на грани сумасшествия, сонные утренние забеги до ближайшего фастфуда, фантомное ощущение абсолютной свободы. Что я тогда изучал в университете? Математический анализ, электротехнику, основы аэродинамики. Знал ли я тогда, кем хочу быть? Для чего мне нужно было все это?
Внутри вокзала за два года изменилось многое. Новый ремонт, ларьки с кофе на каждом шагу, аномальное количество полицейских. Поменялось многое, но не расположение помещений. Я помню маршрут наизусть. Два раза направо, идти до конца коридора, вниз по лестнице и нырнуть в третий проход слева. Если повторять эту последовательность как мантру, становится легче. Вероятность сбиться с маршрута становится равной нулю. Маленькие правильные действия как фундамент для будущей уверенности.
Вероятность взлома пароля, составленного из цифр дат рождения трех самых дорогих тебе людей, — математическая погрешность.
Вероятность того, что ты сам забудешь его, и вовсе равна нулю, пусть ты и не видел никого из них два года, а некоторых и того больше.
Ячейка камеры хранения смотрит на меня как абстрактная картина авангардного художника, пытающаяся увидеть через зрителя реальность. Я запускаю руку в приветливую тьму металлического параллелепипеда. В какой-то момент начинает казаться, что внутри ничего нет. Я мечусь рукой по стенкам, отзывающимся глухим металлическим гулом. Паника спадает, когда я нащупываю первый предмет. Плоский, с неглубоким рельефом, прохладный на ощупь. Да, это он. Тот самый портсигар с секретом в виде небольшого отсека, экранированного свинцом. Ни один рентген не сможет просветить его.
Я засовываю руку глубже и продолжаю искать. Пусто.
Приходится достать свой дешевый китайский смартфон с удаленным GPS-модулем и включить фонарик. Темнота рассеивается, и я вижу что внутри больше ничего нет.
Сзади раздается грохот. Тело подсознательно дергается вверх, почти срываясь в прыжок, но я ловлю его в верхней точке. Стараясь делать это как можно незаметнее, я опускаюсь с носков обратно на полную стопу и поворачиваю голову.
За моей спиной стоит невысокий азиат. Он отталкивает ногой свой баул в сторону и протискивается к соседней ячейке.
— Извыни, друг, не помешаю? — спрашивает он, открывая металлическую дверцу.
— Нет, конечно нет, — говорю я с не меньшим акцентом.
Искусство мимикрии жизненно важно для выживания социального животного. Вероятность проявления агрессии снижается прямо пропорционально количеству общих черт двух индивидов. Покажи стоящему перед тобой вашу схожесть — и ты уже вызываешь у него больше доверия.
В свое время я довел этот навык копирования собеседника до автоматизма. Это работало само собой и иногда ставило меня в неловкие ситуации. Например, в разговорах с заиками. Когда собеседник начинал пробуксовывать, я начинал заикаться вместе с ним, и зачастую это выглядело, как попытка передразнивания.
Вспомнив об этом, я ощущаю прилив стыда в районе живота.
«Тяжело тебе будет по жизни с такой моралью», — сказал мне как-то человек, чей номер я собирался найти в телефоне из ячейки камеры хранения.
В телефоне, которого там не оказалось.
Стоящий рядом мужчина запихнул баул в ячейку, хлопнул дверцей, подергал ее пару раз для надежности и ушел. Я снова остался один на один со своим беспокойством.
В нос резко ударяет воздух вокзала. В нем все сразу — влажность, затхлость, ароматы десятков тысяч людей и даже отдающий резиной запах поездных тормозов, невесть как дотянувшийся до подвального помещения с перронов.
Либо мой мозг додумывает его в режиме онлайн, как сам собой разумеющийся для этой локации.
Разбегающиеся мысли и потеря концентрации — первые признаки панической атаки. Единственный верный способ избежать ее — дышать как можно глубже. Вдыхать этот запах вокзала полной грудью, пытаясь перенестись через ощущения на два года назад, в тот день, когда я оставлял себе этот схрон на будущее. Верил ли я тогда, что однажды вернусь за ним? О чем я вообще тогда думал?
Дыхание становится автоматическим, и рука сама собой тянется к внутренней стороне массивных петлей, на которых держится дверца ячейки. Есть!
Вот он, старый кнопочный телефон, приклеенный на изоленту в самой неприметной, затененной части ячейки.
Оба предмета теперь у меня, первая, самая простая часть моего плана, выполнена.
Было бы мне проще, если бы я не нашел телефон? Если бы у меня появился веский, не зависящий от меня повод сдаться и бросить все прямо здесь и сейчас, свалить все на обстоятельства?
Я глубже надвигаю капюшон и поднимаюсь наверх в зал ожидания, к штабелям металлических сидений с перфорацией. Интересно, зачем она нужна? Чтобы летом пот не накапливался на поверхности, а стекал через отверстия вниз? Или чтобы банально удешевить производство? Что-то вроде: наделаем дырок в 30 сидениях и сэкономим материал на 31-е! Я нахожу свободный ряд и сажусь на край, стараясь натянуть плечи вперед через стороны и скрыть ими пространство перед собой.
Пока телефон не включен, его не смогут отследить, а значит я в безопасности. У меня есть немного времени перед тем моментом, когда времени может не оказаться больше вообще. Я достаю портсигар и аккуратно отщелкиваю потайной отсек.
Мне на руку выпадает колба из непрозрачного фиолетового стекла и микрофлешка. Сейчас не самое подходящее время для этой колбочки, хотя ничего другого я не желаю так сильно, как открыть ее прямо сейчас и извлечь ее содержимое. Я прячу ее обратно в потайной отсек и беру вместо нее флешку.
На всякий случай перевожу телефон в режим полета и вставляю карту внутрь.
В ней вся летопись моей прошлой московской жизни. Фотографии и видео с того момента, когда я только прибыл сюда. Я решаю начать с самого начала. Пока у меня еще есть время.
На первой фотографии я стою у дверей общежития и неуверенно пытаюсь улыбаться. Сзади меня в дверях стоит еще незнакомый мне тогда Абыз, тот самый сосед-казах. Он недовольно озирается на меня, загородившего проход.
Цвета на фотографии выглядят подозрительно тусклыми. Возникает ощущение, какое бывало в детстве, когда ты смотрел фотографии родителей из периода их юности. Нелепые прически, странная одежда, окружающее пространство, выглядящее безнадежно устаревшим. И единственное, как кажется, живое, что есть на таких фотографиях — это глаза людей, смотрящих на тебя с них.
И в какой-то момент эти взгляды — мой и Абыза — начали затягивать меня обратно туда, на десять лет назад.
Можно и вспомнить, пока у меня есть время.
А может, так оно и происходит? Ты сам неминуемо предчувствуешь свой скорый конец и начинаешь распутывать жизнь в обратном порядке?
Сам проносишь ее перед глазами?
В конце августа я заселился в общежитие. В воздухе все еще пахло летом и свободой, но все это отдаленно напоминало мем с блондинкой и пятью черными ребятами. Окончательное ощущение того, что я нахожусь в снафф-видео усилилось после того, как я увидел свое расписание на ближайшую четверть года. Ежедневные пары, нависавшие над головой, как пневматический пресс над терминатором, ждали меня отныне с раннего утра и до позднего вечера. Первые дни я даже искренне пытался слушать, чего же такого важного спешат мне поведать многоуважаемые преподаватели, но вскоре сдался, и стал откровенно подремывать на задней парте.
Не думаю, что я терял многое из того, что могло заинтересовать меня на тот момент. Вся основная жизнь студенческого сообщества разворачивалась в общежитии. Две-три недели оказавшиеся внезапными соседями переселенцы с территории всего бывшего СССР проходили калибровку. Они сопоставляли те реальности, в которых жили раньше, между собой и искали сходства, чтобы разбиться на группы. В результате получилось четыре больших сообщества: алкаши, зубрилы, спортсмены, и, как я обобщенно называл их, «люди искусства».
Мой сосед Абыз не подходил ни под одно из них. Когда я впервые увидел его, войдя в нашу комнату, он не проронил ни слова. Вместо приветствия мы кивнули друг другу. В молчании прошли и первые полчаса. Я закинул сумки в свой шкаф и лег на кровать, не снимая кроссовки. На него это не произвело абсолютно никакого впечатления. Он продолжал заниматься тем же, чем и занимался до того момента, как я вошел — развешивал на стене фотографии и полотна. Постепенно там появились флаг Казахстана, отрывок корана, изображение большой семьи человек на пятнадцать и карта мира. Из всех них как раз-таки карта привлекла мое внимание. На ней отсутствовали границы государств.
— Карта, — нарушил я молчание. В горле пересохло и губы почти не слушались меня, — На ней нет границ.
Абыз, чьего имени на тот момент я еще не знал, повернулся на карту и уставился на нее. Так он смотрел секунд двадцать, потом повернулся и взглянул мне в глаза.
— Это странно. Зачем она нужна без границ?
— Мой бог создал землю без границ, их придумали люди. Зачем мне знать границы, если везде дом?
Тогда я в первый раз не нашел, что ответить ему. Я изо всех сил пытался придумать себе реплику, но не мог.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Примерно так я обычно чувствовал себя в отделе полиции, доставленный туда после очередного мелкого хулиганства.
— Ты знаешь, что значит твое имя?
— Нет. Я, конечно, слышал, что у каждо...
— Твое имя — одна из самых мощных энергий, дарованных тебе. Одна из тех точек, через которую бог взаимодействует с тобой. Когда ты младенец, родитель, нарекая тебя, сообщает богу, как вести тебя через эту жизнь.
— Ого, — только и смог выговорить я. До сих пор помню, как во мне всплыло недоверие. Он показался как минимум сектантом, если не фанатиком. С такими я старался не спорить без подготовки.
— Так вот, иногда имя может быть изменено, может быть дано новое. Например, при принятии новой религии. Ты заново сообщаешь богу, как вести тебя.
— Ты кто-то вроде миссионера? Проповедник, обращающий людей в свою религию?
— Нет. Просто привести человека в религию мало, по крайней мере для меня. Конечно, это огромная благодетель — увеличить умму хотя бы на одного мусульманина. Но я не вижу, что ислам подойдет тебе. По крайней мере сейчас.
— Прям так и видишь? — с недоверием переспросил я.
Он прищурился, взглянул куда-то сквозь меня и улыбнулся уголками губ.
— Да. Я считаю, что простое соблюдение правил и норм лишь убережет человека от ада. Но в рай допустит лишь понимание и признание всех истин разумом и сердцем.
Я уловил его взгляд и мне почему-то захотелось поверить ему. Наверное, точно так же люди готовы поверить цыганкам у вокзала, обещающим им все земные блага и бесконечную любовь, взамен требуя лишь мирское и бренное — твои деньги.
Ему, судя по всему, мои деньги напрочь не сдались.
— Я Абыз, — сказал он и протянул мне руку.
— А вот это ты, если захочешь, сможешь узнать сам. Если захочешь, конечно. Сказать тебе один секрет?
— А захочешь ты тогда, когда будешь готов.
Я почувствовал себя наивным ребенком, попавшимся на глупую разводку. Тоже мне, секрет полишинеля. Бизнес-тренер чертов.
— А про твое имя, — продолжил он, — я узнаю.
— Расскажешь потом? — с усмешкой спросил я.
— Только если ты сам спросишь. А спросишь ты тогда, …
Кажется, мы начинали понимать друг друга с полуслова.
— Слушай, Ринат, — сказал Абыз, — Мы тут с тобой говорили о высоком. А скажи мне, ты любишь шаурму?