Клуб Бирюзового Змея — 17 "Конвергенция"
Белый дым от горящего копала распространяется, смешиваясь с запахом типографской краски, присущей книгам
Рамона: Народная библиотека Мехико на площаде Конституции. А сейчас это временный филиал Бюро Надзора. Почему здесь?...
Она зажгла свечу, и слабый свет осветил небольшую область перед ней.
Рамона: Стой, Анил. Я не знаю с чем мы можем столкнуться впереди и не уверена, что смогу все время обеспечивать тебе безопасность. Тебе лучше остаться.
Анил: Понял. Я бы не хотела быть абузой. Я подожду тут одну скрывающуюся в тени женщину, чтобы она вам не мешала. Будьте осторожны, мисс Рамона. Ваша безопасность превыше всего.
В тишине она вошла в здание, которое посещала каждый день.
Привычное расположение книжных полок, блестящий пол в холле — единственное отличие от обычного в том, что в данный момент здесь совершенно пусто.
Рамона: После моего доклада Бюро Надзора уже должны были отправить на расследования аукциона клуба высокопоставленных стражей. И часть стражей порядка должны оставаться в центре, чтобы предотвратить во время фестиваля дела, связанные с арканиумом. Но я не думаю, что они оставили филиал пустым.
Она остановилась.
На полу за углом без сознания лежала администраторша. Даже в таком состоянии ее лицо было наполнено ужасом, словно она в каком-то кошмаре.
Администраторша: Мне... вода... мне не нужна....
Рамона: Она по-прежнему дышит, но не может очнуться.
Рамона: Здесь сходится весь поток "духа". Запустился некий финальный ритуал. Просачивающиеся наружу колебания арканиума погрузили всех, кто оставался здесь, в глубокий сон. Незаметно развернуть настолько тяжелую арканную технику прямо в Бюро Надзора, которое специализируется на арканиуме совсем непросто.
Девушка подняла свечу и посмотрела вверх, к лестнице.
Рамона: Огромная мураль, оставленная незавершенной после исчезновения художника… была закончена.
Она смотрела на мураль. Каждый день она проходила здесь, проходила мимо нее. Такая яркая, но такая молчаливая, она давно стала фоном в восприятии всех окружающих.
День за днем лица молодых людей на мурали постепенно отпечатывались в ее памяти.
Рамона: Последняя работа убийцы. И…
Она глубоко вдохнула.
Рамона: Я, пришедшая сюда, — последняя цель убийцы.
Анил: Ты наконец пришла, Тереза. Как я и ожидал.
Рамона: Тереза?... Ты принял меня за знакомую и поэтому выбрал меня целью?
Анил: Ты правда не помнишь. Но ничего... Я помогу тебе все вспомнить. Точно также, как ты учила ничего не знавшего меня. Эта огромная мураль — первая и последняя работа, которую я создал в этой эпохе.
Анил: Я изобразил тот мексиканский миф, о котором ты мне рассказывала, — миф, укорененный в древних священных традициях и соединенный с героической борьбой современных людей. Миф, принадлежащий мексиканцам. Видишь… не смотря ни на что, я никогда не откажусь от наших идеалов.
Анил: Как и бесчисленное множество раз прежде, я вплел наши образы в картину. Эта мураль тоже создана, чтобы отпраздновать наше новое рождение…
Анил: Ради этого я ждал четыре года, моя подруга. За эти четыре года под покровительством Манус Виндикте я пересек несколько Штормов, лишь бы добраться до истины, скрытой за мифами. Я уже овладел воскрешением мертвых. Ацтеки верили, что способ смерти определяет посмертную судьбу души. Душа воина, в эту ночь Дня Мертвых я проведу для тебя ритуал жертвоприношения. Ты преобразишься, словно бабочка, возродишься и вернешься с севера... И тогда мы вновь встретимся, преодолев саму смерть.
Рамона: Этот ритуал растворяет мою душу внутри картины! Какую бы арканную технику я ни использовала, я лишь усиливаю энергию ритуала…
Где-то раздавался звук падающих капель воды, эхом отражаясь в пустой тишине.
Казалось, само пространство исчезло, а сознание растворялось во тьме.
Анил: Спокойной ночи, Тереза. Тебя ждет прекрасный сон о прошлом. Когда ты проснешься, все снова вернется в первоначальное состояние, в самое прекрасное.
Она увидела бескрайние воды.
Холодный отблеск вел ее сознание сквозь Глубины бессознательного.
После долгого путешествия она наконец нашла свою цель и проникла в сосуд, сотканный из осколков памяти.
Сосуд памяти, словно хрупкая лодка, медленно остановился посреди вод.
На сцене вокруг едва складывались очертания воспоминания. Пространство было наполнено радостью, словно окутано легким туманом, отражающим чувства владельца памяти.
Тереза: Прости, я немного задумалась. Ты…?
Анил: Меня зовут Мурьель. Добро пожаловать на художественное собрание, которое устроила Мария! С этого дня ты — часть "Полуночной кухни".
Тереза: Мария попросила тебя прийти? Прости, я не это имела в виду. Просто, ты выглядишь слишком юным для ученика Марии. Ты ведь еще ребенок.
Анил: Ничего страшного, мне это часто говорили. Я рисую с самого детства.
Тереза: "Полуночная кухня"… Это что-то вроде "Плавучей прачечной" (Бато-Лавуар) на Монмартра?
Анил: Ха-ха, сначала наши собрания тайно проходили по ночам, прямо на кухне у Марии. Антонио считал, что это название имеет особый смысл. Мария сейчас планирует создать журнал о преобразовании мексиканского искусства. Она хочет, чтобы у художников-единомышленников было место для совместных обсуждений. Я слышал, ты занимаешься исследованиями, связанными с коренными народами. Мария сказала, что у тебя потрясающие идеи. Пока она будет в США на выставке, она попросила тебя проводить занятия вместо нее.
Тереза: Я… постараюсь. Хотя я не очень хорошая учительница и не уверена, что смогу чему-то научить. Это нужно решить после того, как я увижу твои картины.
Анил: Не волнуйся, я не разочарую.
Эмоции вокруг стали тяжелыми и вязкими. Ощущались лишь сомнение, тревога и внутренние противоречия.
Тереза: Ты настоящий гений живописи, Мурьель. Твои работы однажды станут сенсацией.
Анил: Учитель, ты же знаешь, я никогда к этому не стремился. И я вовсе не гений. Мне просто нравится рисовать и творить вместе со всеми.
Тереза: Да… Мне нравится, как это звучит. Величайший талант — это неугасающая страсть к делу.
Тереза: Просто я беспокоюсь, движемся ли в правильном направлении.
Анил: Учитель, ты тоже читала ту статью в "Новой Массе"?
Тереза: Да. Когда-то мы все верили, что это революционное движение. Но если все действительно так, как сказал Сикейрос, — значит, им уже завладела мелкая буржуазия… Мы отчаянно хотели понять, кто мы такие, какова наша история и культура. Если мы сможем создать общее понимание, то сумеем объединить всех людей. Мы хотели создать чистую историю, принадлежащую только Мексике. Но удалось ли нам это на самом деле?
Тереза: Я не уверена. Возможно, сама погоня за техническими новшествами и создание муралей в грандиозных зданиях с самого начала были ошибкой.
Воспоминание внезапно стало хаотичным.
Беспорядочные слова и эмоции, словно лезвия, подхваченные бурей, резали сознание.
Тереза: Мурьель, почему ты отказался от приглашения Лукаса? Возможность поехать в Европу выпадает не каждый день. Париж — центр мирового искусства. Даже Ривера примерно в твоем возрасте отправился учиться в Европу.
Анил: Но я не хочу покидать Мексику, учитель. Я… не хочу уезжать отсюда. Не хочу оставлять своих товарищей. Тереза, ты ведь тоже была на той дискуссии во Дворце изящных искусств… Ты должна понимать, что сейчас решающий момент для движения муралистов!
Тереза: Именно поэтому, Мурьель, я хочу, чтобы ты отправился в художественные ассоциации Парижа и Барселоны, отточил свое мастерство и вырвался из нынешнего водоворота мыслей. Наша миссия — обьединить искусство и политику. Только так можно добиться настоящих перемен. Мария сейчас изо всех сил пытается добиться этого, но результат… эх, не стоило мне тебе этого говорить.
Тереза: Отправляйся в будущее и заверши наши идеалы, дитя. Будущее.
Тереза: Это было мое желание? Моя мечта? Это так прекрасно и так притягательно. Но…
Мысли девушки тонули в бесконечных осколках памяти.
Она протянула руку и коснулась эмоций перед собой, словно тонкого тумана. Радость и счастье быстро рассеялись.
Тереза: Почему… я совсем не чувствую счастья? Будто здесь существует лишь бесконечная печаль.
С трудом прошептав это, она продолжила.
Тереза: Я должна найти… кое-что, что забыла.
Мы объединяемся, мы расстаемся — все из-за одного и того же слова.
На этой земле существует традиция, в которой история рассказывается через настенные росписи. После революции молодое правительство протянуло художникам руку. У нового Мексико было слишком много историй, которые нужно было выразить и сформировать, и фрески на общественных зданиях стали идеальным носителем. В 1920-х годах волна, известная как мексиканское движение монументальной живописи (мурализм), захлестнула страну.
Это традиционная, но в то же время совершенно новая форма искусства. Оно больше не остается в аукционных залах, галереях или частных коллекциях богатых людей. Оно разворачивается на огромных стенах, открытых для публики. Художники рассказывают на стенах о том, что такое справедливость, свобода, история и память этой страны. Представьте! Новый народ, новый холст, множество новых историй! С самого своего рождения эти фрески были тесно связаны с политикой. Кисть художника становилась его голосом, они говорили во имя идеалов, во имя красоты, во имя всех страдающих людей мира…
Но голоса трудно привести к единству. Они легко становятся резкими и разрозненными.
К третьему десятилетию XX века между художниками и художниками, художниками и государством начали появляться разногласия. Что изображать — страдание или славу? Кого прославлять? Какой путь выбрать? Ривера, Ороско и Сикейрос — три символа надежды, наши "три великих мексиканских муралиста" — имели разные взгляды на будущее страны и искусства.
Разногласия усиливались. И в маленькой "Полуночной кухне" молодые художники тоже начали слышать эхо этой "войны века".