Согретые одним дыханием

Мороз больше не беспокоит. Выдохся, присмирел, утратил свою злую хватку. Ветер, ещё недавно швырявший в лицо пригоршни колючего снега с каким-то остервенением, теперь лишь устало перебирает твои волосы, выбившиеся из-под капюшона, трогает щёки — но уже не кусает, не норовит забраться под шарф ледяными пальцами, а только гладит, словно просит прощения. Всё снаружи замирает, успокаивается, обещает покой.

Тишина в груди... в ней вымерзает все, кроме одного, самого важного, живого и одновременно бесполезного чувства. В этом кроется странное, почти извращенное спасение. Физическая боль от ледяного воздуха в легких была даже желанна — она отвлекала. Когда кислород режет горло, когда каждый вдох превращается в глоток битого стекла, в теле появляется что-то, на чем можно сосредоточиться. Понятное, осязаемое, в отличие от того, другого, бесплотного.

Каково это — быть любимой? Этот вопрос ты носишь в себе так долго, что он пророс корнями в самые глубокие слои души. Столько раз представляла, как вскоре это чувство наконец случится, что успела изучить его со всех сторон. Так и осталось неиспытанным: словно знаешь название, можешь описать цвет и форму, но никогда не чуешь его сладости или терпкости на языке.

Город вымер, уступив право на одиночество. Ты замерла посреди занесённой улицы, вглядываясь в призрачные контуры домов. Снег копился на плечах, на капюшоне, покрывал ресницы белым инеем. Быть может, если стоять здесь достаточно долго, эта незнакомая боль наконец исчезнет. Ведь чувство голода — этот тихий, постоянный спазм внутри, жаждущий взгляда, касания, самого присутствия, — разве нельзя заморозить? Разве лед не способен остановить томительное желание тянуться к знакомому голосу, ловить его в чужом разговоре, искать в толпе, надеяться вопреки всему? Пробуешь дышать ровнее, прислушиваясь к себе, и кажется, что внутри действительно что-то цепенеет, покрывается тонкой коркой, сквозь которую еще пробивается тепло, но уже слабее, не так отчаянно.

Больно. Больно видеть, как он гуляет с другой, ждет ее после занятий, чтобы проводить до дома. Больно слышать их общий смех, такой естественный и звонкий, пока твой собственный звучит в ушах так натянуто и фальшиво, что хочется зажать рот рукой... Снежинки на ресницах тают. Виной ли тому дыхание, которое сбилось и стало частым, или то, другое тепло, что подступает к глазам помимо воли — уже не разобрать. Капли срываются с дрогнувших ресниц и бегут по щекам, и в ту же секунду мороз превращает их в ледяные дорожки, прожигающие кожу. Соль и холод. Всегда вместе, всегда неразлучно.

С тобой что-то не так? Навязчивые мысли сбивали с толку. Ты готова молить кого угодно: небо, ветер, эту безликую стужу — только бы стало тепло. Только бы исчезла эта чудовищная разница между «ней» и тобой. Готова стереть себя, заморозить свою гордость, неловкость, неуместность, стать пустотой, тенью, чтобы после превратиться в девушку, которую не жаль ждать, провожать взглядом, слышать. Лишь бы однажды он посмотрел на тебя так же, как смотрит на нее сквозь эту кружащуюся белую мглу.

Так горько и долго тревожилась о нем, смотрящем сквозь тебя, проходящем мимо, что совсем перестала замечать одну жестокую истину. Ты не обращала внимания, как в этой выстуженной тоске сама становилась такой же. И сейчас, сквозь пелену собственной печали, начинаешь смутно различать чей-то тяжелый взгляд. Он обреченно скользит по твоей спине, по плечам, припорошенным снегом, по ладоням, спрятанным в карманы. Поверить сложно... Ты, искавшая тепло у человека, который никогда не обернется, сама являлась чьим-то ледяным, недосягаемым солнцем.

Тихий вздох... едва слышный, словно боящийся спугнуть тебя, разрушить это хрупкое мгновение. А в следующую секунду парень оказался рядом.

— Замерзнешь. — голос низкий, чуть хриплый от долгого молчания.

Снег ложился ему на плечи, на темные волосы, но, казалось, не смел касаться лица — таял за мгновение до встречи с кожей, превращаясь в мелкую водяную пыль.

— Сяо... — неловко выдыхаешь, и имя его растворяется в морозном воздухе белым облачком.

Тот молча стоит рядом, загораживая собой неугомонный ветер, и осторожно глядит с мыслью: ты — единственное тепло в этом выстуженном мире. Будто это ему нужна искра твоего внимания, чтобы не замерзнуть насмерть.

— Я знаю, что ты ждешь не меня. Но я не прошу ждать. Просто позволь быть рядом. Позволь согреть.

Юноша протягивает руку, медленно, словно дает тебе возможность отпрянуть, убежать, потеряться в этой белой мгле, если захочешь.

— Можно? — тихо спрашивает Сяо, и в этом слове столько надежды, что у тебя сжимается сердце.

В ответ киваешь, слегка заметно. И когда тонкие пальцы касаются твоих — мягко, словно он боится обжечься, словно перед ним солнце, чьих лучей не смел коснуться все это время, — вдруг понимаешь, что снег больше не кажется таким холодным.

Все же, где-то там, за пеленой метели, уже брезжит обещание оттепели.