Алмазная пыль. 6 том. 164 глава.
📲 Telegram: https://t.me/Veneraloveastro
⏩Бусти: https://boosty.to/jrushajupetera/donate
Лихён часто говорил: даже если он и не хочет становиться рыбаком, отказаться от ломтика сашими, съеденного прямо на палубе и запитого рюмкой соджу, он не смог бы никогда.
Любой, кто хоть раз это пробовал, с ним бы согласился. Но для Лихёна было нечто ещё более особенное: стакан растворимого кофе, выпитый стоя на носу возвращающейся лодки, когда перед глазами медленно приближался туманный, упрямо сопротивляющийся порт. Горьковато-сладкое тепло, растекающееся по уставшему от работы телу, и жар бумажного стаканчика в ладонях делали тяжесть всего, что происходило на суше, чуть легче. На мгновение ему даже казалось, что жизнь, покачивающаяся вместе с волнами, без сопротивления и надрыва, может быть не так уж плоха. Совсем как у дедушки и двоюродного деда.
Улов был не полным, но достаточным, чтобы не выслушивать дедовскую брань и грубые жалобы на обмелевшее море. Особенно осенью, когда местная скумбрия набирала жир и становилась вкуснее, спрос на неё возрастал. Даже без большого судна, если работать усердно и аккуратно, можно было прожить вполне сносно.
— Если у нас лодка полная, значит, и у других тоже. А если рыбы много - цена падает. Всё равно тяжело заработать, — проворчал дед, глотая кофе, как соджу, но лицо его было светлее, чем обычно.
— А этот хлипкий на вид оказался полезным.
Испещрённое морской солью и жестокими ветрами лицо деда, словно вырезанное морщинами, расплылось в улыбке, когда он повернулся к Лихёну.
— Я думал, после Сеула, после живописи, ты станешь ещё слабее.
— Хён-и от природы крепкий, даже если на вид худой. И руки у него ловкие, — вставил двоюродный дед, сидя на люке хранилища и приводя в порядок мелкие инструменты.
Хотя Лихён помогал лишь в простых работах - тянул сети, перебрасывал отсортированную рыбу в хранилище, оценка была щедрой. Видимо, ожидания изначально были низкими.
— Ну так что, лодку ему передать? — пошутил кто-то.
Дед, когда-то силой усадивший Лихёна за штурвал, тут же поджал губы.
— Если у него есть талант расплатиться с семейными долгами своими картинами, зачем ему лодка? Он будет успешнее своего отца.
Бросив взгляд в сторону порта, дед выплюнул эти слова, затушил окурок толстыми пальцами и ушёл в рубку. Провожая его спину взглядом, Лихён посмотрел вперёд, и заметил знакомую фигуру, задержавшуюся на причале.
Отец стоял у швартовки, где Лихён иногда ждал лодку перед отъездом из деревни.
— Он этого не показывает, но, кажется, в последнее время он в хорошем настроении, потому что ты здесь. Обычно он избегает людных портов, — тихо сказал двоюродный дед с лёгкой улыбкой, похлопав Лихёна по плечу, пока они готовились к швартовке и распускали канаты.
Среди суетящихся моряков лицо отца - руки глубоко в карманах куртки, взгляд направлен на них, было бесстрастным, без единой трещины, совсем не таким, каким его описывал двоюродный дед.
Но Лихён и не собирался отрицать: отец всё же был каким-то другим. По крайней мере, в отношении отца тот импульсивный, почти детский побег под дождём - когда он отвернулся от него и пошёл за хёном за ворота, оказался не совсем напрасным.
— Я сам отвезу на рынок, иди, — сказал отец.
— Это дело всей твоей жизни. Думаешь, они не справятся только потому, что у тебя руки свободны?
Двоюродный дед рассмеялся, будто говоря: "Что за глупости", - и взъерошил Лихёну волосы. Неловко улыбнувшись, Лихён первым взбежал на причал, поймал брошенный ему канат и крепко обвязал его вокруг бетонного столба. За несколько дней практики стойка стала выглядеть правдоподобнее, но верёвка всё ещё натирала нежные ладони.
Даже в будний день туристов было много - сезон путешествий был в разгаре, и вокруг причала стоял необычный шум. Грубые крики рыбаков, спешно перегонявших улов на рынок и ругавшихся, расчищая дорогу туристам, пытавшимся сфотографироваться на фоне романтичного вечернего моря, - всё это сливалось в единый узор причала. Здесь пульсировала жизнь, цепкая и настойчивая, более ощутимая, чем где бы то ни было даже в переполненном Сеуле, словно только что выловленные существа.
Проходя вместе с отцом через середину рыбного рынка и покидая причал, Лихён вдруг понял: ему не так уж не нравится это место. Возможно… оно ему даже нравилось больше, чем он думал.
Можно презрительно цокать языком, осуждая тех, кто поддаётся скуке и вялости, выбирая пассивную смерть, - но нельзя легкомысленно проклинать отчаянную борьбу человека, который просто пытается жить.
Лучше отчаянно мчаться вперёд, чем, заботясь о пустом достоинстве, отпускать всё и отступать. Это было не жалкое цепляние, а жажда жизни - та самая яркая, пёстрая жизненность, по которой он тосковал среди бесцветной тишины.
Разве не потому, что я устал от этой тишины, что хотел оставить хотя бы тончайшую трещину в бесплодном покое, где ничего не происходило, я и решил уехать отсюда, оставить отца?
С этой мыслью всё вокруг выглядело иначе. Рыбный рынок, прежде казавшийся мутной, липкой ямой, пропахшей рыбой, теперь воспринимался как свежий раздражитель, пронзающий лёгкие и глаза. Лица людей, раньше выглядевшие просто грубыми, были полны разнообразия и напряжения. Они кричали, словно небо рушилось им на головы, а в следующий миг смеялись так, будто забот не существовало вовсе.
Место осталось тем же. Изменился, должно быть, он сам, и вернулся уже другим.
Лихён, скользивший сквозь шумную толпу с тихой, горькой улыбкой, вдруг остановился, на шаг опередив отца.
Это был господин Им, разговаривавший с профсоюзным лидером, лицо которого Лихён тоже знал. Как всегда - серьёзное. Заметив Лихёна, он чуть расширил глаза и задержал взгляд поверх плеча собеседника.
Как и говорил Лю, он был тих. Несмотря на то что новость о возвращении Лихёна явно дошла до него, за несколько дней не последовало никаких действий. И сам Лихён не уделял ему особого внимания. На фоне боли нынешней ситуации тревожиться о господине Име казалось смешным. Даже если бы тот перешёл к угрозам, Лихён не испугался бы. Скорее, он бы сорвался: "Отлично, я как раз искал, на ком сорвать злость. Давай, попробуй."
Господин Им, встретившись с неподвижным взглядом Лихёна, скривился и отвернулся, уводя за собой профсоюзного лидера.
Лихён слегка подтолкнул отца в спину, когда тот поравнялся с ним, и они покинули рынок.
Это был третий день с момента его приезда.
Под предлогом скуки Лихён выходил в море все три дня подряд, а по возвращении на сушу гулял с отцом перед ужином. Почти так же, как в детстве, когда он молча шёл за отцовскими шагами. Отец по-прежнему не ждал, не оглядывался, не проверял расстояние, - но в этом молчании появилась трещина, тонкая щель, признак перемен, которых раньше не было. То, что сегодня он вышел на причал, тоже можно было считать частью этих перемен.
Пройдя через центр деревни, отец без остановки направился к южному холму, где стояли дом господина Има и несколько ухоженных вилл, - противоположно северной части деревни, где находился дом деда.
Засунув руки глубоко в карманы куртки, опустив голову, не отвлекаясь ни на что и не любуясь пейзажем, отец сосредоточился исключительно на ходьбе. Он легко преодолел крутой, длинный подъём всего за тридцать минут, не ускоряясь.
Благодаря более высокой точке по сравнению с северной частью у гавани, вершина южного холма открывала панорамный вид. Но среди местных не было никого, кто стал бы специально подниматься сюда, чтобы любоваться "скучным" морем.
Вдоль ограждения на краю утёса для туристов были расставлены четыре-пять скамеек. Отец, будто услышав зов из ниоткуда, доходил до края и садился там, уставившись в пустоту - на полчаса, на час.
Лихён, последовавший за ним с ощущением, что должен хоть что-то сказать, сначала просто сидел рядом, наблюдая за отцовским профилем.
И вскоре понял: Возможно, именно отец был тем человеком, которому он мог бы довериться.
Идеальным собеседником, которого каждый хотел бы иметь, был бы тот, кто никогда не передаст услышанное дальше и не станет судить ни одну историю.
Лихён начал говорить - сбивчиво, перескакивая, что-то опуская, а что-то, наоборот, подробно расписывая, обо всём, что произошло с момента его приезда в Сеул, и говорил до тех пор, пока отец не поднялся, собираясь уходить.
Хотя внешне тот никак не реагировал, Лихён гадал, что же происходит у него внутри. Поначалу он колебался, подбирал и отбрасывал слова, из-за чего речь шла медленно, но, убедившись, что отец не выказывает никакой реакции даже на историю о том, как он влюбился в мужчину - Золотого альфу, он стал говорить смелее.
Он рассказал о повторной встрече с учительницей, о Юни и Джухане. О том, как зашёл в дом директора Лю, о командировке в Гонконг, где познакомился с Суки Ким, и о том, как Лю помог Лихёну сбежать. Вчера он говорил о поездках в Чикаго и Бостон.
Иногда… сны, по которым он тосковал, были ярче и болезненнее, чем реальные воспоминания. Возвращаясь к таким снам - как он делал всегда, Лихён говорил о Лю с счастливой улыбкой.
О его уверенной лёгкости среди людей. О жалком замешательстве, которое тот показал, отказавшись от этой лёгкости и прибегнув к насилию ради него. О предложении брака, которое - хотя Лю и сумел быстро прийти в себя и отшутиться от отказа, заставило его сердце дрогнуть.
О чём он тогда думал, говоря о браке?
Ясно было одно: это был отчаянный выбор человека, на плечах которого лежала проблема куда более тяжёлая и сложная, чем Лихён мог представить тогда. Ноша, слишком тяжёлая, чтобы вынести её в одиночку.
Когда солнце скрылось за горами на западе, погрузив далёкое море во тьму, Лихён медленно сжал кулак на бедре, наблюдая за профилем отца, смотрящего на темнеющее море. Сегодня настало время поговорить о том, что произошло после.
Вечерний морской ветер безжалостно хлестал его тело. Куртка хлопала, волосы беспорядочно трепал ветер.
— Сейчас я нагружаю тебя, отец.
— …Я перекладываю на тебя тяжесть истории, которую должен нести в одиночку. Потому что я злюсь на тебя, я хочу, чтобы и ты стал обременён… и страдал.
— …Но разве это не лучше, чем не делиться вообще ничем?
Он думал, что молчание отца будет невыносимым, и потому долго не решался заговорить, но… когда начал, оказалось, что это не так больно, как он ожидал. Он сам не понимал, почему так боялся.
Глядя на отца, который по-прежнему не реагировал, Лихён облизнул губы.
— Даже если я стану омегой… ты всё равно ничего не скажешь?
Взгляд отца, до этого устремлённый на далёкое море, сместился к волнам, разбивающимся о скалы под утёсом, но иной реакции не последовало. Столкнувшись с этим молчанием, Лихён неожиданно успокоился. Он бессмысленно прижал ладонь к бедру и усмехнулся над собой.
— Говорят, я наполовину омега. То есть наполовину не омега. Наполовину бета - и наполовину не бета…
Собственные слова показались ему софистикой, и Лихён снова слабо усмехнулся.
То, что он пересёк это море, отправился на другой континент, все воспоминания и чувства, пережитые там… казались нелепой ложью, в которую он поверил, слишком увлёкшись фантазиями. Никто бы ему не поверил.
На этот раз именно глаза Лихёна, а не его отца, обратились к горизонту, на край далёкого моря.
— …Что он был первым человеком… которого я когда-либо любил…
Зрение постепенно расплывалось. Он поднял подбородок, стараясь не дать слезам пролиться, но дрожь в голосе скрыть не смог.
Он пытался сохранять спокойствие, но не мог. Когда он вспоминал его лицо, поднималась злость - но не только она. Если бы это была лишь злость, если бы вывод был простым: я больше никогда не хочу его видеть, всё было бы легче.
Без оправданий и объяснений, словно даже смотреть на него было грехом, тот осторожно коснулся своего лица и голосом, едва способным произнести слова "я люблю тебя", будто смиряясь перед великой истиной… - и это выражение лица, этот голос, остались незабываемыми.
— Я хочу простить его… но не могу. И даже не прощая, всё равно хочу простить. Я не знаю, что делать.
Было странно исповедоваться о самом отчаянном желании прощения человеку, которого он меньше всего мог простить - тому, от кого он отгородился самой плотной стеной молчания. Но сейчас он уже не мог даже усмехнуться.
Когда отец по-прежнему сидел рядом, не реагируя, Лихён закрыл глаза. Поскольку он держал голову поднятой, слёзы потекли по вискам к ушам. Слёзы, жгучие у глаз, успели остыть к тому моменту, как достигли ушей.