Как изменилась подростковая реальность со времен СССР?
Летние лагеря, конфликты со старшими и буллинг на примере повести Екатерины Головановой «Сидит ворон на берёзе»
Автор: Екатерина Колесникова Фото: из архива Екатерины Головановой и нейроарты
Какие правила действуют в подростковой среде и насколько они изменились с годами? В статье разбираем повесть Екатерины Головановой «Сидит ворон на берёзе» и предлагаем взглянуть на локальный текст как на зеркало болезненного взросления, способ сравнить времена, вспомнить забытые чувства и лучше услышать тех, кто взрослеет рядом с нами.
Неважно, к какому поколению вы относитесь, скорее всего, у вас есть тёплые воспоминания о детстве — пусть не совсем правдивые, замыленные ностальгией, но светлые — то ли из-за отсутствия ответственности, то ли из-за того, что было больше надежды и веры в лучшее. Прочитав повесть Екатерины Головановой «Сидит ворон на берёзе…», я сначала оказалась в детстве героев — а потом невольно вернулась в своё и задумалась о различиях.
Почему? Я встретила Екатерину на неофициальном, местечковом собрании авторов стихов и прозы из Нижнего Новгорода. Она читала свои рукописи и приковывала внимание даже тех, кому было совершенно неинтересно слушать про подростков в Советском Союзе. Когда проект «Художественный» начал свою работу, я вспомнила про неё и написала сообщение: вдруг захочет поделиться текстами — и она поделилась. Я далека от советской идеологии и временем, и мышлением, но слог Екатерины помог мне представить времена молодости бабушки и детства мамы. К тому же я натыкалась на параллели между её детством и своим, несмотря на то, что юность Екатерины выпала на 80-е, моя — на 10-е.
О чём пишет Екатерина Голованова
Тексты Екатерины погружают в прошлое — детство и юношество. У неё также есть небольшие рассказы, например о творческом процессе, последствиях ковида, о ребячьих играх и духе борьбы. Однако в этой статье поговорим про автобиографическую повесть «Сидит ворон на берёзе», в которой описаны события 1985 года. Вместо каникул у бабушки — лагерь комсомольского актива. Героиня рассказывает историю в истории, воспоминание в воспоминании.
Действие разворачивается в Горьком и его окрестностях. Обычно героиня (как и сама авторка — Екатерина) проводила лето в деревне в Украине, но в 1985 году получила путёвку в лагерь комсомольского актива. Однако перед самым отъездом девушку неожиданно сняли с поездки — формально из-за «безделья», проявленного во время практики в лагере труда и отдыха. Катя заподозрила, что за этим стоит месть завуча Кулагиной: во время практики отношения между ними испортились после того, как девочка посвятила завучу шутливую частушку. С этого эпизода начинается не просто лето, а цепочка событий, где детская обида сталкивается со взрослой уязвимостью.
Лето глазами подростков
«Я тогда закончила девятый класс и проводила летние каникулы у бабушки в селе под Киевом. Родители отправляли меня туда каждое лето: они отдыхали от меня, я — от них, и все были счастливы!» — пишет Екатерина Голованова и добавляет воспоминания: «Мое солнечное, счастливое и беззаботное детство — это село под Киевом. С его садами, полями, грозами, с яркими, бесконечно длинными, солнечными днями; с бабушкой, встающей в четыре утра».
Летом 1985-го, о котором повествует Екатерина, в возрасте пятнадцати лет она впервые поехала не в село, а в лагерь: «Во-первых, было неудобно отказываться от путёвки, которой меня поощрили за активную общественную работу; а во-вторых, моя одноклассница Инна уже бывала в этом лагере и отзывалась о нём восторженно».
Для меня же лето звучало скрипом входной двери и чириканием птиц на рассвете; но пахло свежескошенной травой, малиной с клопами, дымом из бани и гарью из 2010-го.
У меня было три лагерных поездки — две в «Мечту» под Арзамасом и одна в «Лазурный» в Выксе. В первый раз было сложно привыкнуть к разлуке с домом, но во второй я точно знала, что нужно выжать максимум свободы, радости и новых впечатлений из каждой минуты. С первого дня я уже грустила, что всё это закончится. Там полоть грядки и заниматься общественно-полезной деятельностью нас, конечно, никто не заставлял, но дисциплина ценилась. За исключением случая, когда посреди ночи к нам ворвалась захлемевшая вожатая, стащила с нас одеяла и предлагала танцевать — но это уже совсем другая история.
Рутина в лагере
В 80-е годы распорядок в лагере был жёстко структурирован. Екатерина подробно описывала день: «7:00 — подъём, зарядка, линейка, завтрак. 8:00 –12:00 — работа в поле. 13:00 — обед. 13:30–15:00 — тихий час. 16:00 — полдник. До 19:00 — свободное время. 19:00 — ужин. 20:00 — вечернее мероприятие. 22:00 — отбой».
Несмотря на то, что нужно было трудиться в поле, ребята находили время для расслабления: «После работы все с удовольствием отдыхали: ходили на речку купаться или в деревенский магазин за сладостями или просто гуляли, занимались спортом, читали, кучковались (или, как сейчас говорят, тусовались)».
Важен был и другой досуг: «Потом была дискотека, на которую пришли даже местные ребята». Екатерина также упоминает королевскую ночь — последнюю ночь перед отъездом, когда дети разыгрывают друг друга: мажут зубной пастой, прячут вещи.
В нулевых и десятых смены так же длились три недели, распорядок дня был таким же чётким. Добавилось пятое питание в 21:00, когда выдавали кефир или молочный коктейль, а под вечерним мероприятием подразумевалась дискотека или просмотр фильма.
В полях мы уже не трудились, но и такой свободы, чтобы можно было спокойно уйти одним на речку, не было — только организованно и под надзором воспитателя. Вместо работы каждый выбирал себе занятие по душе — кружок — и посещал его всю смену: рукоделие, рисование, работа с солёным тестом, спортивные соревнования, подготовка концертов.
Лагерь был закрытым: выбежать в деревенский магазин или пригласить местных на дискотеки было нельзя. Однако соблюдались другие традиции: линейка с утра, гимн лагеря и королевская ночь в конце смены.
Труд, комсомол и «мирное созидательное русло»
В восьмидесятые труд считался не просто добродетелью — он был почти религией. В лагерях труда и отдыха, подростки не только работали в поле, но и должны были соответствовать званию комсомольца. В тексте Екатерины Головановой невозможность труда во имя общего блага звучит как приговор: «Отлынивала от работы в поле, не занималась досуговыми мероприятиями и отличилась поведением, порочащим звание комсомолки». Даже травма руки не отменяла морального долга: «Мне было неловко за своё вынужденное тунеядство, и я пыталась компенсировать его, принося девчонкам из столовой плюшки».
Ценились не только мозоли на ладонях, но и готовность участвовать в комсомольских делах и верить в партию. Как пишет сама Екатерина: «Знала, что нравлюсь Шумакову, поэтому беззастенчиво эксплуатировала его, правда, только в интересах школы и комсомольской организации…» В мире героини помогать школе и комсомолу — это очевидная ценность. Она видит в ловких действиях не что-то аморальное, а способ сохранить лицо и всем угодить. Если кто-то проявляет внимание, проще перевести разговор в правильное русло, попутно помогая делу партии, а значит, не оставаясь плохой. Это стратегия выживания в обществе, где личные интересы нередко уступают место коллективным.
В моём детстве и юношестве труд не стоял во главе угла, но не потому что он не важен, а потому пропагандировать то, чем и так все занимались, — напрасно тратить ресурсы. Детей могли заставить полоть грядки, но не во имя Родины, а скорее из зависти: «Бабушка тут на корточках ползает, а ты ленишься?» Моя бабушка, например, была одержима чистотой и порядком: она злилась, когда кто-то садился на идеально заправленные кровати и уголком поставленные подушки. Однако она никогда не жаловалась напрямую — делала всё сама, ворчала себе под нос, будто разговаривая не с нами, а с невидимым собеседником. Её воспитывали через стыд и долг, давили на совесть: остановиться было нельзя, попросить помочь — тоже.
Для меня слово «комсомол» звучало скорее как выдумка из учебника, очередные воспоминания из маминой молодости, но не как что-то осязаемое. Зато постепенно упор делался на, так сказать, «традиционные ценности»: патриотизм, важность семьи, скрепы. Что бы это всё ни значило, теперь в мирное созидательное русло стараются направить не трудовую энергию, а моральную.
Буллинг, фэтшейминг и лукизм
В восьмидесятые в России буллинг не называли этим словом, но это не значит, что издевательств не было. Екатерину дразнили «очкариком» и подшучивали из-за внешности. В школе её встретили без восторга: «Интерес ко мне проявила только одна толстая девочка Лена, признав во мне товарища по несчастью». Местный хулиган сразу пошёл в бой: «На переменах сбрасывал мои вещи на пол». Но героиня отвечала так, как умела, — врезала кулаком. Причём никто не останавливал драку, а победивший получал уважение: «Все стояли и смотрели… Часть мальчиков болела за Ромку, девочки — за меня».
Ещё одна тема — оценка внешности. Себя Екатерина называла «некрасивым очкариком», страдала из-за стрижки и тщетных попыток быть «как Оля или Наташа», но при этом сама была резкой в словах: «У неё даже усики чёрные пробивались… делавшие её совершенно безобразной». Подруги из лагеря не отставали: «Девочки не имели ко мне никаких претензий, только шутили, что если мне продлят больничный, я стану такой же жирной, как Кулагина». Отношения между завучем и Катей испортились именно тогда, когда девочка спела шутливую, как ей казалось, частушку: «Сидит ворон на берёзе, громко песенки поёт. Наша Валя из столовой еле ноженьки несёт». Придумана она была на ходу, в разгар подготовки к лагерному «Космическому балу», — в обстановке всеобщей суеты и желания, чтобы хоть кто-то посмеялся. Хотела ли Катя действительно обидеть Кулагину — не совсем понятно. Девочка стремилась развеселить публику и вписаться в формат мероприятия, но увлеклась.
Переходный возраст — период довольно сложный, возможно, поэтому подростки щетинятся и грубят — и взрослым, и сверстникам. Не сказать, что Катя испытывала к завучу личную ненависть — скорее, раздражение из-за внешности и привычек, которые легко превратить в повод для насмешки.
В конце нулевых буллинг перенёсся в онлайн. У нас был Ask.fm — платформа, созданная с благой целью — задавать вопросы и получать ответы. Однако нашлось и другое применение: можно было писать ядовитые комментарии и оскорбления, не встречаясь с реакцией жертвы. Высказать пренебрежение лично — страшно, а вот бросить неуважительный взгляд, похихикать за спиной, а потом написать гадость — идеальный способ для трусливого хулигана: просто, ноль ответственности, никто не знает, что это ты, следовательно, ярлык задиры на тебя не повесить — доказательств нет.
Я тоже столкнулась с кибербуллингом. В мои двенадцать он стал анонимным — от чего более болезненным. Одноклассницы писали о моей отвратительной улыбке, якобы прокуренном голосе (я даже в двадцать пять не курю) и о том, что я толстая, ведь именно жира боялись подростки в расцвет «Типичной Анорексички». До того момента я была худощавой, но подобные комментарии триггернули склонность к расстройству пищевого поведения, и впоследствии я действительно стала толстой на какое-то время. Родители говорили не обращать внимания, удалить аккаунт, но я никогда не умела игнорировать две вещи: слона в комнате и оскорбления в Интернете. Затем, к концу школьных лет, случилось коллективное забвение: все делали вид, что ничего не было. Я даже попыталась наладить отношения с теми девочками: не хотела казаться злопамятной. Из чувства вины, наверное, они тоже начали общаться со мной нормально, но ни извинения, ни признания из себя выдавить не смогли.
Что касается оценки внешности старших, в моём детстве мы высмеивали нелепость образа, а не то, что человек не может изменить: фыркали, когда видели голубые перламутровые тени физички, но затем воспринимали как данность. Казалось, будто взрослые по умолчанию не особенно красивые, поэтому и ожиданий к их внешности не было. Сейчас вопросы буллинга и лукизма на слуху, о них говорят открыто, но трудно утверждать, что мы все стали более добрыми и безупречными — эти проблемы не исчезли.
Уважение к старшим
Уважение к старшим в восьмидесятых поощрялось, но даже тогда всё не было так просто. Екатерина, например, позволяла себе резкие высказывания: «Ну и свинья же эта Кулагина». Она была готова «пойти на всё», чтобы выразить своё недовольство: «Я поеду в этот лагерь назло Кулагиной и всем там расскажу, какая она дрянь!» Напористость, впрочем, проявлялась лишь в потоке мыслей и в разговоре с подружками. В реальности Екатерину догоняло осознание: «Я ученица 10-го класса, а она — завуч. Хуже всего было то, что моя решимость таяла на глазах». Это довольно типичная ситуация для эпохи, где покорность и подчинение считались добродетелями. Даже открытая агрессия и уверенность («Я протяну письмо и скажу твёрдо: “Вы должны переписать это, потому что сами прекрасно знаете, что здесь нет ни слова правды!”») теряли силу при столкновении с властной реальностью.
С одной стороны — бурлящее чувство несправедливости, с другой — страх, выученная беспомощность и зависимость от старших. В этом возрасте героиня воспринимала мир через призму чёрно-белого мышления: словно права либо она, либо завуч. Однако именно концовка, в которой Катя видит Кулагину как обычного человека в уязвимом положении, начинает рушить полярное восприятие. Девушка осознает, что за каждым образом есть своя история, а мир не так прост.
Внутренний конфликт делает героиню более узнаваемой: ведь и наше поколение сталкивалось с похожей проблемой. Мы пытались протестовать — хотя бы джинсами вместо школьной формы, хотя бы розовыми прядями. Нам внушали уважение к старшим, но мы не принимали его как должное: уважать хотелось только тех, кто уважал нас. Екатерина со своей злостью, страхом, попытками найти баланс между бунтом и послушанием куда ближе, чем кажется. Она — не антагонист, а предшественница. Может, этот конфликт — не столько столкновение поколений, сколько неизбежный этап взросления: юношеский максимализм, обострённое чувство справедливости и первые попытки понять, что абсолютных злодеев, как и великих праведников, не существует.
В повести Екатерина Голованова упоминает два места: лагерь труда и отдыха (ЛТО) рядом с деревней Чернуха Кстовского района и лагерь комсомольского актива, располагавшийся где-то недалеко от Княгинино. Увы, найти точную информацию о судьбе этих лагерей нам не удалось: вероятно, их стали использовать по другому назначению, а может быть — они разрушились, слились с лесным пейзажем.
Лагерь, в котором я делала первые неловкие шаги, пытаясь ориентироваться в подростковом мире, закрылся. Перед туристическим сезоном 2018-го «Управляющая компания Группа ГАЗ» сообщила, что «не планирует задействовать ООО «Пансионат «Мечта» для организации детского отдыха в период школьных летних каникул». Работники, родители и частые посетители были в отчаянии, но ничего не смогли сделать. Завод выдал путёвки в другие лагеря. Сохранить мечту не удалось.
Списки отрядов на стенде и «Алые паруса» на линейке: где-то огонь мечты всё ещё горит — в песнях у костра и в вечерних свечках; где-то его давно затушили — сапогами равнодушия или денежным дождём, направленным в другую сторону. Сейчас всё иначе, чем в 1985 году, но хочется верить, что смысл лагерей — свобода, взросление и поиск себя — никуда не делся. Он просто ждёт нового лета.