February 20

«есть вопросы?»

усевшись на трухлявое, поваленное дерево, которое то ли срубили, то ли просто бедное не пережило бурю, лука нервно щелкал зажигалкой, пытаясь прикурить. перед глазами до сих пор стояли брызги крови и бездыханное тело матери, взгляд которого так красиво и медленно потухал, словно божий, долгожданный дар. столько лет мучений... и теперь он «свободен». и эта свобода лежала прямо в его руках в виде дробовика. на кончиках пальцев все еще играло приятное ощущение, послевкусие – щелчок, отдача, выстрел. облегчение.

он даже не осознавал, что происходило дальше. состояние эйфории и одновременно аффекта кружило голову, обволакивая разум пьяным туманом. благо, рядом была хёна, умеющая решать все внезапные проблемы быстро и без лишних слов. так и сейчас, она молча подкинула лопатой последнюю горсть земли, вытирая со лба несколько капель пота. отлично, пусть преемник сатаны хотя бы после смерти сделает хорошее дело – побудет удобрением.

выпуская витиеватые узоры дыма, лука плавно возвращается на землю, только теперь словно феникс – одухотворённый, понимающий, что жизнь станет иной, полной благодати, ведь если случилось такое чудо, то бог однозначно его любит. он улавливает взгляд хёеы, в очередной раз зажимая фильтр сигареты губами. время исповеди? он этого от нее ждет?

- у тебя есть вопросы?

лука все же решается, ждет ответного толчка. кажется, что можно освободиться еще сильнее, очиститься, если позволить себе снять скальп. обнажиться до самой души и разорвать колючие прутья, что сжимались до крови, напоминая парне о прошлом.

– есть, но я даже не знаю, с чего конкретно начать. хотя бы... с твоего детства, например? кем были твои родители?

хёна кладёт лопату на землю, прямо рядом со свежей могилой, и усаживается с лукой, замечая в его бежево-жёлтых глазах раскаты грома. заботливо убирает светлые пряди за ухо и костяшками гладит по щеке, дает понять, что все закончилось и все хорошо, она рядом, но она правда хочет знать.

– они были религиозными фанатиками, – лука судорожно выдыхает, его тошнило от каждого воспоминания, каждого слова о мерзких чудовищах, словно он все еще запятнана их грязью, но уже нет. – они до синяков на коленях постоянно заставляли меня молиться, мать прямо дома возвела алтарь. все комнаты были пропитаны запахом ладана. при этом она колотила меня всем, чем можно, стоило мне хоть раз ослушаться. говорила, мол, я гневлю своим поведением бога, что он пошлет мне только муки за моё неподобающее существование.

вновь затяжка. мерзкий ком встал где-то посреди глотки, но лука старается дышать ровно. старается унять мелкую дрожь. взгляд на могилу. на хёну. кошмар больше не наступит.

– отец же работал на местной лесопилке, возвращаясь уже пьяным, но требуя больше и дома тоже. я все думал... как он умудряется не споткнуться о лезвия пилы на работе, чтоб те раскромсали его? божье спасение? но нет, скорее доспех самого дьявола. он поднимал руку и на меня, и на мать, только в отличие от моего страха та принимала побои послушно, после вымаливая прощение перед ним на коленях буквально ни за что. считала, что заслужила, божья кара в виде кулака ближнего своего.

лука криво ухмыляется, склоняя голову. как же противно... его и вправду годами держало тягучее, вязкое болото, затаскивая на самое дно, чтобы захлебнулась желчью, горечью, отчаянием. но она здесь и сейчас, дышит полной грудью и смотрит на человека, который внимательно слушал весь этот ад во плоти.

– они запирали меня в погребе и морили голодом за любую... мельчайшую оплошность. пришёл после школы на минуту позже? грешный. гулял с друзьями? грешный. посмел повысить голос? грешный. за все, черт возьми.

лука направляет пустой взгляд куда-то вдаль, в голове словно фотопленкой мелькнули воспоминания, а лёгкие туго сжались из-за тех прожитых ощущений. и все же... даже в этом были свои плюсы. через тернии к звездам он понял, что божья любовь совсем иная, что она всегда была и есть именно с ним. рядом, а не с матерью, которая за все свои грехи расплатилась смертью от рака, а отец вовсе нарвался на казнь руками собственного сына. это была справедливость. настоящий суд, где ангельские слезы решали судьбу на весах.

достаточно большие ладони хёны гладили хрупкие плечи, что столько лет несли тяжкую ношу, пережили войну за собственную жизнь, избавляясь от оков, пусть и те все равно напоминали о себе синяками и ссадинами. удивительно, как лука после всего продолжал верить в бога и быть ему предан. может, он и вправду падший ангел, решивший испытать на себе весь гнев людской? ангел с окровавленными крыльями. ангел, попавший теперь в звериные, но заботливые лапы. те самые, что сейчас успокаивали его объятиями.

– ну а после, ты знаешь, я сбежал сюда, в этот городок, к своему дедушке. он стал первым солнечным просветом за все те года. мы молились перед едой, ходили на воскресные службы, слушали его коллекцию пластинок, именно он научил меня стрелять и водить машину. он проявлял заботу и ласку очень осторожно, как к побитой, одичавшей собаке, прекрасно зная, что для меня непривычно подобное. он первый, кто сказал мне, что бог есть и любит меня, но он никогда не сидел в телах моих родителей. эти слова... были его последние, а мои же только началом новой жизни.

закончив всю эту эпопею о своем прошлом, лука с шумным вздохом поднялся на ноги. на сегодня он устал, хотелось поскорее следующий день, в котором новый он почувствует все совсем иначе. взгляд снова падает на хёну, смотрящую на него, как на икону. это... будоражило.

– давай, пошли к машине. или хочешь ещё что-то спросить?

лука становится мягче, будто бы не он только что рассказывал про больное детство, глаза снова чисты, как ясное небо, а уголки губ приподнимаются в улыбке.

– хочу. что бы ты сказал, если бы я предложила защищать тебя от всего на свете? – «и никому не отдавать». эту фразу хёна держит в себе, но её взгляд открыто говорил об одержимости.

снова сжимается сердце. коротко. сладко. это... другое чувство, вовсе не тревога или страдания.

– ты дурная, хёна, – лука вовсе усмехается, качая головой и делая пару шагов к выходу из гущи леса, но вдруг замирает, на секунду, две, три, раздумывает и все же оборачивается. – я бы сказал, что у тебя отстойный вкус, но... где я еще найду девушка, помогающего мне спрятать труп моей матери?

признаться, у луки самого были вопросы, как минимум, откуда хёна научилась так тщательно оттирать кровь, откуда она знает такое тихое местечко, чтобы закопать жертву, и почему она так спокойна при таких обстоятельствах? но все это не имело значения, завтра они вместе сходят на воскресную службу и помолятся за свои души.