Therapy Log #048: «Patient Zero»

Ino «Hystheresis» Houlway, the patient & ████████ Miller, the therapist.

Я причинил себе глубокую боль, хотя тогда даже не понимал, насколько глубокую… В конечном итоге я понял одну несомненную вещь: я ⎯⎯⎯ человек, способный совершить зло. Я никогда сознательно не пытался причинить кому-то боль, но, когда того требовала необходимость, я мог стать совершенно эгоцентричным и даже жестоким. («国境の南、太陽の西 / Kokkyō no Minami, Taiyō no Nishi, 1992» Харуки Мураками)

ㅤ Кабинет психотерапевта располагался на третьем этаже старого здания в районе, который никто не решился бы назвать престижным, и который сохранял достаточную анонимность для всех, чьи визиты не подлежали огласке. За окном моросил дождь, и капли с завидным упорством разбивались о стекло. Сам кабинет был выдержан в нейтральных, успокаивающих тонах, которые, по задумке дизайнера, должны были располагать к доверительной беседе и создавать ощущение безопасности, но на деле лишь подчеркивали контраст с существом, чья фигура занимала сейчас почти весь край необъятного кожаного дивана. Доктор Миллер внимательно наблюдала за тем, как пациент безуспешно пытается устроиться поудобнее: его неестественно длинные ноги не помещались в пространстве между диваном и журнальным столиком, а механический хвост нервно подергивался.

⸺ Знаете, Гоулвей, ⸺ начала она негромко, поправляя на коленях блокнот, который так и остался чистым, ⸺ Гоулвей не любил, когда его слова записывались на бумагу, и говорил, что это напоминает ему допросы в ФБР, ⸺ я много работала с людьми, пережившими самые разные травмы. Ваш случай уникален тем, что ваша история началась не с младенчества, а с момента падения на чужую планету взрослым существом с полной амнезией. Должно быть, каждый ваш первый раз переживался совершенно иначе, чем у земного ребенка. Первый снег, первая еда, первый страх. И первая смерть, причиненная собственными руками... я тут на днях просматривала некоторые старые отчёты, ещё из девяностых, и наткнулась на любопытную заметку об инциденте в окрестностях Голдфилда. Забавно, как некоторые детали со временем обрастают новыми смыслами, когда узнаёшь их непосредственного участника.

⸺ Хотите узнать о моём первом убийстве? Я сам уже много лет не возвращался к тому инциденту.

ㅤ Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое ноября 1998 года выдалась на удивление холодной для этих мест. Для существа, которое всё ещё пыталось адаптироваться к земному климату, пережить её казалось невозможным. Ветер гнал по земле перекати-поле и мелкий песок, который с противным скрежетом оседал на проржавевшей крыше ангара, пока Гоулвей сидел в углу, скрестив под собой ноги, и смотрел на едва теплящийся огонек самодельного нагревателя, подключенного к последнему аккумулятору, который он смог найти. Мелкие металлические опилки, рассыпанные по самодельному верстаку, начинали медленно, едва заметно тянуться в его сторону, когда он приближался к ним. Решение действовать пришло как-то спонтанно, инстинктивно, продиктованное страхом перед тем, что произойдет, если мембрана не получит подпитку в ближайшее время. Он не знал точно, что именно случится, но догадывался, что последствия будут катастрофическими не только для него, но и для других тоже.

Он крался вдоль стены ангара, прижимаясь спиной к холодному металлу и стараясь ступать как можно тише, хотя в этом не было особой нужды ⸺ ветер выл так сильно, что перекрывал любые звуки, разнося по пустоши, но Ино не знал этого наверняка, а потому предпочитал не рисковать. Складское помещение охранялось, и свет одинокого фонаря выхватывал из темноты фигуру человека, который мерз у входа, переминаясь с ноги на ногу, зябко кутаясь в форменную куртку. Охранник то и дело подносил ко рту сигарету, красный огонек разгорался ярче, когда он делал затяжку, освещая на мгновение уставшее лицо с глубокими морщинами вокруг губ, и пар изо рта смешивался с сигаретным дымом. Гоулвей, замерший в тени, чувствовал запах дешевого табака, перегара и пота, проступающего на коже даже в этот холод. Он наблюдал за ним несколько долгих минут, изучая то, как человек почёсывает небритую щеку, как его глаза, налитые кровью, то открываются, то обратно слипаются, как двигаются мышцы на руке... Мужчина поежился, бросил окурок в лужу, где тот зашипел и погас, и скрылся внутри, громко хлопнув тяжелой металлической дверью.

Внутри ангара горел тусклый свет, пробивавшийся сквозь грязное, давно не мытое окно, и Гоулвей замер, припав к нему и разглядывая помещение перед собой: оно было заставлено ящиками и каким-то строительным хламом, а позади этого всего, у противоположной стены, стояли генераторы, за которыми и пришёл Ино. План был прост и заключался в том, чтобы проникнуть внутрь, забрать необходимое и исчезнуть до того, как охрана поймёт, что именно произошло. Ино уже мысленно прокручивал в голове свои дальнейшие действия, оценивая расстояние до цели и возможные пути отступления.

Гоулвей двинулся к двери, уже протянув пальцы к ручке, когда дверь неожиданно распахнулась снова, едва не ударив его. Охранник стоял на пороге с резиновой дубинкой в руках, яркий свет из-за спины, заставивший его инстинктивно вжать голову в плечи, делал его фигуру массивной тенью. Видимо, какой-то шум, случайно произведённый Гоулвей, когда он поскользнулся на мокром гравии, или просто звериное чутье, обострённое годами работы в опасном районе, заставило его выйти снова, готовым к худшему, и он стоял сейчас, вглядываясь в темноту и пытаясь разглядеть то, что, по его мнению, могло там скрываться.

⸺ Какого чёрта... ⸺ выдохнул охранник, и, повинуясь инстинкту самосохранения, замахнулся дубинкой, целя прямо в черное ничто. ⸺ Стоять! Ни с места!

ㅤ Реакция Гоулвея была запоздалой, и дубинка с глухим стуком встретилась с его плечом. Боль, хоть и приглушенная адреналином, остро прошла по нервным окончаниям. Ино отшатнулся, а охранник, подстегиваемый ужасом, не останавливался ⸺ он набросился на существо, нанося беспорядочные, тяжелые удары, целя в корпус, в голову, в руки ⸺ куда придется. В какой-то момент он, видя, что дубинка не причиняет существу видимого вреда, отшвырнул её в сторону и рванул из кобуры пистолет, висевший у него на поясе. Металлический лязг передернутого барабана прозвучал неожиданно громко в ночной тишине, нарушаемой лишь воем ветра, и этот звук заставил Гоулвея замереть на мгновение, глядя в черное дуло, направленное прямо в центр его головы.

⸺ Тварь! ⸺ заорал мужчина, ⸺ Да кто ты такой, мать твою?!

ㅤ Грянул выстрел, и в замкнутом пространстве двора, ограниченного стенами ангара и штабелями досок, этот звук показался оглушительным. Пуля вошла Гоулвею в бок, чуть ниже ребер, и боль от нее была совершенно иной, нежели от ударов дубинки ⸺ острая, обжигающая, она пронзила всё тело, заставив его согнуться пополам и издать сдавленный, шипящий звук, в котором не было ничего человеческого. Кровь начала пропитывать его одежду, растекаясь по коже теплым, липким пятном. Охранник, видя, что выстрел достиг цели, на мгновение замешкался, и этого мгновения Гоулвею хватило, чтобы, превозмогая боль, рвануться вперед и врезаться в мужчину всем телом, сбивая его с ног. Он молотил охранника кулаками, целя туда, куда придется, но удары его были хаотичны, нескоординированы, и мужчина, явно обладавший немалой физической силой и опытом уличных драк, сумел перехватить инициативу: он перевернулся, прижимая Гоулвея спиной к земле, и навалился на него сверху, пытаясь приставить дуло пистолета, который он так и не выпустил из рук, к голове существа. Гоулвей вырывался, извивался, пытаясь уклониться от дула ствола, который с каждой секундой приближался всё ближе и ближе к его лицу.

Они катались по земле, ломая доски, разбрасывая мусор, и каждый из них боролся за свою жизнь со всем ожесточением, на которое был способен. Охранник, собрав последние силы, сумел вырвать руку и, приставив пистолет прямо к груди Гоулвея, нажал на спусковой крючок. Второй выстрел прозвучал еще более оглушительно, чем первый, и Гоулвей выгнулся дугой, когда пуля вошла в него почти в упор, разрывая ткани, дробя кости, причиняя боль, которую невозможно было описать словами. На мгновение силы оставили его, и охранник, воспользовавшись этим, перекатился и вскочил на ноги, тяжело дыша, сжимая в руке пистолет и глядя на распростертое на земле тело существа, которое корчилось в пыли, пытаясь зажимать раны руками.

Видя, что существо ещё живо и продолжает шевелиться, охранник поднял пистолет, целясь прямо в его голову. Палец уже начал давить на спусковой крючок, когда Гоулвей резко рванулся в сторону, и пуля, выпущенная практически в упор, лишь оцарапала его плечо. Ино вскочил на ноги и, не обращая внимания на боль, заливающую его одежду кровь и разливающуюся по телу слабость, бросился на охранника, вкладывая в этот бросок всё, что у него оставалось.

Человек пытался вырваться, пытался ударить Гоулвея рукояткой пистолета, пытался оттолкнуть от себя эту тварь, которая, несмотря на ранение, оказалась невероятно сильной и живучей. Охранник вновь закричал, но крик тут же превратился в хрип, когда длинные, тонкие пальцы сомкнулись на его горле, сжимаясь ровно настолько, чтобы перекрыть доступ воздуха, но не убить сразу.

Ино сидел верхом на груди охранника, прижимая его к холодному бетону, и смотрел в его глаза, широко распахнутые от животного, первобытного ужаса. Мужчина был силён, и Гоулвей, чья физическая форма оставляла желать лучшего, начал уставать. Ему нужно было закончить это, нужно было остановить эту бессмысленную борьбу, которая отнимала слишком много сил. Человек под ним хрипел, его грудь тяжело вздымалась, и он продолжал дергаться, пытаясь скинуть с себя это чудовище, и каждое его движение, каждое соприкосновение тел вызывало у Ино новые волны раздражения и странного, незнакомого возбуждения, которое подпитывалось адреналином схватки и тем подспудным напряжением, которое теперь требовало выхода.

Он не планировал убивать. Эта мысль даже не приходила ему в голову, она была чужда его пониманию конфликта, в котором победа могла быть достигнута иным путём, но охранник плюнул в него, и капля слюны на мгновение повисла в воздухе, прежде чем упасть на грудь Ино, и это стало финальным аккордом, прежде чем инстинкт, древний и чужеродный, пришедший из глубин, вдруг взял верх над всем остальным. Мембрана на его голове начала трансформироваться, ⸺ и это не было больно, но это было странно, и произошло, скорее, вопреки его воле, и Ино наблюдал за этим процессом словно со стороны, ⸺ поверхность абсолютно чёрной сферы пошла рябью, и в ней начали раскрываться зигзагообразные разрывы, острые фрагменты кислотно-зелёного света, которые складывались в хищный, зубчатый проём.

Челюсти сжались на голове человека, пробивая черепную коробку с той же лёгкостью, с какой человек прокусил бы перезрелый фрукт. Кровь брызнула во все стороны, горячая, соленая на вкус ⸺ чего Ино не ожидал. Она залила его грудь, плечи, руки, которые все еще сжимали горло уже мертвого человека, чье тело конвульсивно дергалось в последних спазмах. Звук лопающейся кости был влажным и громким, он смешивался с бульканьем вытекающей крови и с какофонией собственных ощущений Ино. Он сжимал челюсти сильнее и сильнее, пока они не сомкнулись полностью, и голова охранника не отделилась от туловища, оставив в руках Ино лишь окровавленный, смятый ком из плоти и костей, из которого на бетонный пол вытекали серые, полужидкие остатки того, что совсем недавно было мыслями, страхами, надеждами человека, которому просто не повезло оказаться на пути существа, пытающегося выжить.

Пальцы охранника, все еще сжимавшие пистолет, дернулись в последней, агонизирующей судороге, а затем разжались, и пистолет с глухим стуком упал на землю. Ноги его заскребли каблуками по гравию, выбивая бесполезную, бессмысленную дробь, а затем затихли, и в наступившей тишине Гоулвей слышал только собственное дыхание и противное, влажное чавканье, когда он, наконец, разжал свой рот и отстранился. То, что осталось от головы охранника, было невозможно описать словами, это была бесформенная масса из размозженной плоти, осколков костей и того, что всего несколько мгновений назад было мозгом, и все это обильно сочилось кровью, пропитывая землю, гравий, одежду самого Гоулвея. Он спустился на землю, не выпуская из рук труп человека.

Он сидел так, на коленях, в пыли, в луже быстро остывающей крови ⸺ как собственной, так и чужой, ⸺ прижимая к себе мертвое, уже никому не нужное тело, и его рука бездумно гладила окровавленную, порванную ткань форменной рубашки, под которой перестало биться сердце, и он смотрел на свои пальцы, на кровь, застывающую на них, и не мог понять, что он чувствует.

ㅤ Гоулвей замолчал так же внезапно, как и начал свой рассказ. Кабинет психотерапевта вновь обрел свои очертания, возвращаясь из кровавого марева прошлого в серую реальность февральского вечера. Гистерезис сидел на диване неподвижно, его ноги были по-прежнему неловко скрючены в пространстве между диваном и журнальным столиком, а механический хвост, который на протяжении всего повествования нервно подергивался, застыл, опустившись на пол и обвив щиколотку Ино. Дождь за окном прекратился, и в наступившей тишине кабинета стало отчетливо слышно тиканье настенных часов, монотонно отсчитывающее секунды, минуты, годы, которые ничего не значили для существа, сидящего на диване, но имели такое огромное значение для людей, пытавшихся его понять.

⸺ Он не хотел умирать, ⸺ произнёс Гоулвей, и голос его прозвучал неожиданно тихо, лишённый обычной язвительной интонации. ⸺ Он боролся до самого конца. Это было... странно. Я не понимал этого тогда. Не понимал, почему он не сдаётся, почему продолжает драться, даже когда понял, что проигрывает. Думал, это просто инстинкт, как у животного, но сейчас я знаю, что это не так. У него, кажется, была семья. На фотографии, которая потом валялась в его шкафчике... жена и две девочки, маленькие совсем. Я нашёл её, когда через пару дней вернулся на склад, чтобы забрать генераторы. Он, наверное, думал о них, когда боролся.

⸺ Вы вернулись туда. Через несколько дней. И нашли фотографию.

Гоулвей поднял свою механическую руку, рассматривая сочленения, которые тускло поблескивали в искусственном свете кабинета, и на мгновение задумался, прежде чем ответить.

⸺ Энергия была нужна. Я уже говорил.

⸺ Я помню, но вы могли найти другой источник. Вы достаточно умны, Гоулвей, чтобы понимать это. Вы ведь вернулись не только поэтому?

⸺ Я хотел посмотреть, на место. На... него. Думал, если увижу, то пойму, что произошло. А фотография? Она валялась на полу, ⸺ продолжил он после долгой паузы, и в его голосе не было сожаления, но была задумчивость. ⸺ Шкафчик был открыт, видимо, когда начали расследование, все перерыли, а она упала и так и осталась лежать. Женщина с усталыми глазами и две девчонки, одна лет семи, другой около пяти. У обеих не хватало передних зубов. Они улыбались.

ㅤ Доктор Миллер молчала, давая тишине возможность сделать свою работу. Гоулвей не отводил взгляда от своей руки, но было заметно, как его плечи слегка напряглись в ожидании следующего вопроса.

⸺ А что насчет ваших собственных ран? Вы сказали, он выстрелил в вас дважды. Как вы выжили?

⸺ Я не истекал кровью в том смысле, в каком вы думаете, ⸺ произнёс он, и в его голосе проскользнула знакомая ироничность. ⸺ Кровь у меня, конечно, есть, и её было потеряно прилично, но моя физиология устроена несколько сложнее, чем у среднестатистического Homo sapiens. Пули, из того дешёвого револьвера с круглыми пулями, они не задели ничего жизненно важного, потому что расположение органов у меня не совсем человеческое, да и мембрана, которая держит в узде эту штуку, ⸺ он указал длинным пальцем себе на голову, ⸺ она тоже часть организма, и она распределяет энергию несколько иначе. К тому же, у меня тогда ещё не было столько протезов, как сейчас, и тело было... более адаптивным, что ли. Организм, знаете ли, у меня очень экономный, ⸺ он слегка наклонил голову, и это движение выглядело почти насмешливым, ⸺ он не тратит ресурсы на то, чтобы выталкивать пули. Он просто заживает вокруг них. Долгие годы ходил с пулями внутри себя, пока мне пару лет назад не извлекли их.

ㅤ Доктор Миллер кивнула, записывая что-то в блокнот, и это заставило Гоулвея недовольно дёрнуться.

⸺ Вы обещали, что не будете этого делать.

⸺ Я делаю заметки для себя, Гоулвей. Это помогает мне структурировать информацию. Никаких диктофонов или никаких записывающих устройств, как мы и договаривались. Просто бумага и ручка.

⸺ На допросах в ФБР тоже так говорят, прежде чем начать протоколировать показания, которые потом используют против тебя.

⸺ Я не ФБР, и вы здесь не для того, чтобы давать показания. Вы здесь, потому что добровольно согласились на эту терапию, потому что вам нужна помощь, чтобы стабилизировать своё состояние и продолжить жить той жизнью, которую вы для себя выбрали, без риска разрушить собственные протезы каждый раз, когда эмоции берут верх. И наш договор, напомню, заключается в том, что наша работа продолжается только до тех пор, пока вы не занимаетесь криминалом. Пока вы соблюдаете это условие, всё, что вы говорите в этом кабинете, остаётся между нами. Это не подлежит обсуждению.

⸺ Я помню договор, доктор Миллер. Не надо мне его цитировать, как какому-то идиоту, который не способен запомнить простые условия сделки. Просто... не люблю, когда записывают.

⸺ Хорошо. Я постараюсь делать это менее заметно. Но вернёмся к вашему рассказу. Вы сказали, что после убийства вернулись на склад через несколько дней, нашли фотографию семьи и... забрали генераторы. А что с телом? Что стало с телом того человека?

⸺ Тело забрали копы, наверное. Я не знаю. Я оставил его там, где он упал. Мне было не до трупов, у меня своих проблем хватало. Пуля в боку, помните? Я едва дополз до своего убежища, чтобы не сдохнуть по дороге от потери крови и холода. А когда через несколько дней вернулся, там уже были полицейские ленты, какие-то люди в штатском сновали туда-сюда, и тело, разумеется, уже вывезли. Я просто подождал, пока они уедут, и ночью пробрался внутрь, забрал генераторы, которые, кстати, они даже не опечатали, потому что не сообразили, что именно было целью, и ушёл. И фотографию подобрал, да. Она так и лежала, присыпанная мусором.

⸺ Зачем вы её подобрали?

⸺ Я не знаю. Честно. Просто... подобрал. Положил в карман и унёс с собой. Она ещё долго валялась у меня в разных логовах, переезжала со мной, пока однажды не истлела окончательно, и я её выбросил. Может, хотел понять, зачем он так боролся. Может, хотел доказать себе, что это было необходимо. А может, просто подсознательная попытка сохранить что-то, что напоминало бы мне о том, что я сделал, чтобы не забыть. Чтобы не стать совсем уж бесчувственной машиной, убивающей всех подряд без разбора. Хотя, судя по тому, сколько народу числится в моём досье, попытка была так себе.

⸺ Это не так, и вы это знаете. В вашем досье, как вы выражаетесь, двадцать восемь убийств за тридцать пять лет на Земле. И первое из них, судя по всему, было совершено не из злого умысла, а в состоянии аффекта, под воздействием страха и инстинкта самосохранения, когда вы были ранены, обескровлены и напуганы до потери контроля над собственным телом. Это не оправдывает случившегося, но это объясняет его. И ваша попытка сохранить фотографию, ваше желание понять мотивы того человека, ваша рефлексия по этому поводу спустя почти тридцать лет ⸺ всё это говорит о том, что вы не бесчувственная машина, Гоулвей. Это говорит о том, что в вас есть то, что психологи называют совестью.

⸺ Совесть? ⸺ переспросил Гоулвей, и в его голосе прозвучала насмешка. ⸺ Доктор Миллер, у меня нет совести. Если бы она у меня была, я бы не совершил и десятой доли того, что числится в моём досье, как вы только что заметили. Я бы не работал на террористов, не взрывал бы здания, не грабил банки и не помогал Красному Кольцу убивать людей.

⸺ И тем не менее, вы здесь.

Гоулвей не ответил. Он просто сидел, уставившись в одну точку. Тиканье часов в тишине кабинета звучало невыносимо громко.