February 15

Конец

Дотторе был красив. По крайней мере, по стандартам сирен. Его бледная, сияющая кожа, античные черты и вытянутое тело могли бы очаровать любую на свете душу. Он был прекрасен словно глубоководная сказочная жемчужина, выходящая из чрева океана раз в сотни лет. Он был невероятен и недосягаем как луна. Как её свет, льющийся по воде каждую ночь. Был самыми сладостными в книге строками, был идеален как хрусталь, как цветок, которому суждено цвести всего день. Как морской теплый бриз и сладость. Как больная слабость. Как изнуряющее чувство от первой любви.
Но у него не было голоса.
Так случается, когда рождаются однояйцевые сирены. Обычно одна особь даёт потомство из одного ребенка, потому и способности для него у неё закладываются ещё когда она формируется сама. А близнецов, как правило, не бывает. Потому когда родились они, двум голубым комкам разделились видовые прелести поровну. Очевидно, если лицо осталось у Дотторе, голос, кормящий каждую на планете сирену, ему не достался. Обнаружилось это конечно не сразу. Но когда наступило время взросления, его стали вытравливать из стаи как балласт. Он был почти съеден, когда смог уплыть.

Приманивать людей и ловить их в свои сети, Дотторе, очевидно, не мог. Да и не смог бы, даже имея голос. На островах, куда он умчался спасая свой хвост, обычно обосновываются целые колонии, поедающие флотилии мореплавателей. Их слаженная работа почти всегда гарантирует сытный обед. Но что он мог себе позволить? Такому одиночке стоило выплыть к людям в малонаселенные порты и хватать по рыбаку. Но то было слишком далеко. Выплыть к цивилизации у него не вышло даже с третьей попытки, так что он оставил эту затею. Все, что у него могло получиться в таких обстоятельствах – рискованная добыча, утащенная в ручную. И то, не факт, что за ней не потащится караван с копьями, пытающийся выудить необычную наживу. Все, что он был должен сделать – выпрыгнуть из воды и сомкнуть на его шее острые зубы.
Но он... Он не смог. Его заметили.

Панталоне увидел его, и успел выйти из воды, даже не уловя никакой попытки нападения.
В следующий раз, когда Дотторе пытался выбрать за что ухватиться на чащнущем писаре на берегу, тот наградил его куском мяса. И в третий он даже не стал уплывать, расправляясь с ужином тут же, давая насладится чуткому глазу своим видом.
Нетрудно догадаться, что у них сформировалась нездоровая привязанность. Сирена плыла к нему за едой, и паралельно начинала слушать рассказы, с трудом уловляя их смысл. Он не мог отвечать, но мог тащить всякий сор в благодарность, слабо пытаясь его соединить с темами, которые они обсудили. Панталоне в свою очередь наслаждался необычной компанией, делясь всеми своими горестями. Но все это слабо волновало его душу. Ведь он был очарован и по уши влюблен.
Каждый день Панталоне медленно рассыпался в крошку. Невинное, до жути опасное создание заставляло свернуться в нем всю его совесть и культуру. Будоражащий риск тянул за натянутые струны границ в нем, играя ужасную песнь. А эти глаза. Боги, эти глаза. Он сходил с ума. Его неустанная рука писала влюбленные письма, не адресованное никому, каждый божий день, пока он не мог его увидеть. Пораженный до глубины души он ждал и знал, что никогда уже не сможет вернуться обратно. Их встреча повернула в нем такой больной рычаг. Задвинуть его обратно не получалось. Единственное что он мог, представлять и тянуться к нему. Пытаться насытиться на годы вперёд. Страдать от любви и рассыпаться в стонах от воспоминаний.

Дотторе. Это имя тот сам из себя выдавил ему на ухо одними звуками. Как прекрасно оно звучало. И как легко от этого ему удавалось терять голову.
Дотторе давно должен был съесть его. А Панталоне давно должен был связать его в сеть и утащить за собой. Их любовь не могла существовать. Она была противоестественной. Запретной. Кто-то их них должен был закончить эту нелепость. Но разве было это возможно? Разве мог кто-то из них отказаться от этих жарких поцелуев на прощание, от ощущения тепла под кожей, от чувства.. значимости.
А настало время отплытия.

Деятельность флотилии перестала документироваться именно на островах. Она вернулась в Европу хоть и с переменным, но успехом, а фамилии Регратора в ней так и не было запечатано. Помимо поисков золота прибывшие мореплаватели так же охотно делились находкой о внезапном появлении соляного столба на берегу поотдаль того, где они восстанавливались. Эта история вскоре сложилась в безоговорочно сказочные, но интересные легенды.