当の謎
Приглушенно освещенная комната, ставшая своего рода убежищем для Эдгара и пристанищем от хаотичного внешнего мира, была пропитана запахом воска от одиноко горящей свечи и легким ароматом чернил. Его стол, массивная дубовая громадина, по ощущениям стонал под тяжестью рукописей и разбросанных заметок, нацарапанных характерным для мужчины витиеватым почерком.
Длинные темные волосы Эдгара падают на его бледное, почти изнеможенное лицо, пока он яростно что-то пишет на бумаге. Его светло-фиолетовые глаза, которые иногда кажутся почти серыми из-за освещения, широко раскрыты и дики в свете свечи. Силуэт По, сгорбившегося над столом, свидетельствует о той интенсивности и сосредоточенности, с которой он подходит к своему ремеслу.
В своих записях По смотрит в пустоту. Он переносится в другое измерение, в мир, созданный им самим, где границы между реальным и сюрреалистическим размываются, пока не растворятся окончательно. В этом мире он — мастер, бог, его слова наделены силой, способной воскрешать мертвых и давно забытых. Он — некромант, колдун писательского стержня, а его проза — это темное заклинание, способное вызывать самые ужасающие и самые возвышенные видения.
В углу комнаты, в небольшом, загроможденном коробками и бумагами пространстве, стоит односпальная кровать с помятыми чёрными простынями из шёлка. На скромной тумбочке рядом стоит небольшой, богато украшенный светильник; его стеклянный абажур глубокого, кроваво-красного цвета, будто поглощает скудное освещение всей комнаты. Над кроватью висит зеркало, чуть потускневшее от времени и покрытое едва заметными пятнами.
В противоположном углу возвышается старинный шкаф с отделкой из черного дерева, его замысловатая резьба холодно поблескивает в тусклом свете. Несколько предметов одежды беспорядочно развешены на его открытой дверце, молчаливо свидетельствуя о бурной природе гения их владельца. По полу разбросаны скомканные листы бумаги, обрывки литературных идей и поэтические размышления, не выдержавшие строгой критики человека, склонившегося над столом.
Комната свидетельствует о меланхоличной, интроспективной натуре её обитателя — каждая поверхность покрыта остатками разума, который не может успокоиться, пока его самые тёмные уголки не будут исследованы и обнажёны на страницах книги. Это место уединения, где призраки его воображения бесчинствуют, ничем не сдерживаемые и не скованные оковами общественных норм и ожиданий.
Однако даже в этой точке добровольной изоляции Эдгар остро осознает течение времени, неумолимый ход часов, отсчитывающих секунды его смертной жизни. Он — человек, преследуемый призраком смерти, постоянно ощущающий, что его собственный конец неумолимо приближается. Именно это осознание, это болезненное влечение к мрачному, подпитывает его одержимость письменным словом и бессмертным наследием, которое он так отчаянно стремится создать.
Пока пламя свечи мерцает, а фитиль становится всё длиннее, мужчина продолжает писать. Руку сводит судорогой, глаза болят, но он не сдаётся. Он одержим, как провидец, вынужденный записывать видения, которые танцуют перед его внутренним взором, — тёмный и запутанный гобелен его воображения. И поэтому По пишет, изливая свою душу на страницу.
Эдгар мельком поднимает взгляд, когда Ранпо входит в тускло освещённую комнату. Он замечает привычную для глаз одежду друга: коричневую накидку на плечах, цвет которой сочетается с цветом брюк и козырьковой шляпой, темно-серый пиджак с белой рубашкой на пуговицах, а также галстук в светло- и темно-синюю полоску — всё это часть фирменного стиля Ранпо. По наблюдает, как другой мужчина снимает накидку и вешает её на дверь, обнажая простые чёрные туфли и длинные белые носки, завершающие весь этот «ансамбль».
Писатель оглядывается на свой стол, где ручка все ещё лежит над бумагой. Единственный звук — это изредка капающий воск со свечи и звук писанины Эдгара, сочиняющего свои очередные мрачные стихи. Он чувствует присутствие Ранпо за спиной, ощущает безграничную энергию и высокомерие молодого детектива.
Внезапно тишину прерывает скрип половицы, когда молодой японец делает шаг ближе.
— Всё ещё пишешь свои мрачные каракули, По? — спрашивает детектив с лёгкой, но весьма ощутимой насмешкой в голосе. — Я думал, что в это время мы уже должны были расследовать то странное происшествие в старом особняке на холме? Тот самый, где в полночь по коридорам, якобы, разносится «призрачный» смех?
Эдгар откидывается на спинку стула, поворачиваясь лицом к Ранпо.
— Ах, Ранпо, ты наконец пришёл, — говорит он хриплым голосом, в котором была слышна тихая радость. — Я просто… пытался собрать мысли воедино. Вдохновение, знаешь ли, — это как капризная дама из романов. За ним нужно ухаживать, убеждать, соблазнять…
По тихонько встал и лениво потянулся, пытаясь размять ноющую спину. Он поворачивается к Ранпо, на его губах играет непринуждённая улыбка. Свет свечи на секунду замерцал на его бледной коже, подчеркивая тёмные круги под глазами — свидетельство долгих часов, проведенных им в тишине творческой работы.
— А что касается упомянутого «странного происшествия», я просто… готовился. Разум должен быть в определённом состоянии, чтобы столкнуться со сверхъестественным, согласен? Мы не можем просто ворваться, стреляя из всех орудий.
Эдгар аккуратно берёт свечу и делает шаг к молодому японцу. Мерцающий огонёк снова играет на его бледном лице, отбрасывая зловещий отблеск в тускло освещённую комнату.
— Скажи мне, Ранпо, готов ли ты столкнуться с неизвестным? Вглядеться в бездну и выйти невредимым? Ибо уверяю тебя, секреты, которые мы ищем… они не для слабонервных.
Голос Эдгара — тихий, почти шёпот. В его взгляде — напряжение, а в глазах — огонь, который противоречит холодной, отстранённой внешности. Он знает, что Ранпо, в отличие от самого писателя, чаще всего питает смех перед неизвестным. Молодой детектив встречается взглядом с Эдгаром, на уголках его губ играет ухмылка.
— Ты говоришь так, будто нам предстоит столкнуться с каким-то потусторонним чудовищем, По, — усмехается он. — Это всего лишь история о призраках, ничего больше. Я раскрывал дела гораздо более странные, чем несколько шёпотов в темноте.