August 3

患者および医者

Он всегда думал, что ад пахнет серой. Но, как выяснилось, порой в преисподней намертво въедается запах кислых мандаринов и солярки. В трюме рыболовецкого сейнера, забитого в основном ящиками с уже гниющими «новогодними» фруктами, пахло именно так. Фёдор лежал на тюках сена, собранного в плотные кипы, и слушал, как где-то над головой перекатывается ледяная вода — наверное, уже Японского моря.

Начало августа. Шторм. Достоевского рвало желчью уже третий час, но он старался не издавать ни звука.

Анемичная бледность в полумраке трюма делала его похожим на мертвеца: щёки ввалились, скулы неестественно заострились на измождённом лице. Длинные пряди тёмных, чернильно-чёрных волос слиплись от пота и грязи. Отросшая чёлка неприятно липла ко лбу и вискам.

Одежда на нём была та же, в которой он вышел накануне из петербургской коммуналки: растянутый свитер крупной вязки — «варенка», как это часто называли, её ещё живая мать достала по талонам очень давно, — чёрные бесформенные брюки и куртка-«аляска» грязно-серого цвета. На ногах — тяжёлые армейские ботинки. Единственную действительно стоящую вещь — ушанку из кролика, которую он едва не потерял при досмотре в порту, — мужчина прижимал к груди дрожащими от жара пальцами.

Россия выплюнула его, как молочный, уже ненужный детский зуб. Оставаться значило сгнить заживо в бесконечной очереди за просроченным порошковым молоком или попасть под шальную пулю в подворотне средь бела дня. А Фёдор не мог позволить себе умереть, не задав Богу единственный интересующий его вопрос.

Иммунитет, которого у Достоевского никогда толком и не было, сдал окончательно. Едва сейнер пришвартовался в порту Йокогамы, Фёдор понял: он не чувствует ног. Совсем. Жар поднимался откуда-то из грудной клетки, и оттуда уже начинался сухой, непрекращающийся кашель.

Япония встретила гостя не неоновым раем из рекламных постеров и ярких проспектов, а серым бетоном портовых складов и ледяным дождём, похожим на петербургский куда больше, чем Достоевский хотел бы признавать.

Он медленно сползал по трапу в грязную лужу. Перед глазами всё плыло. Фёдору нужно было уходить, причём как можно скорее, чтобы раствориться в этом чужом муравейнике, но тело не слушалось. Колени подогнулись, и он рухнул лицом в асфальт возле мусорных баков рыбного рынка.

А совсем рядом, в небольшом частном кабинете портовой клиники, сидел Ринтаро Мори. Он ненавидел ночные дежурства в этом месте, но единственной альтернативой была работа в бесплатной государственной поликлинике, где платили гроши и постоянно воровали бинты (причём и сотрудники, и пациенты).

В свои тридцать с лишним он выглядел намного старше. Не лицом — оно было почти по-юношески скульптурным, с высокими азиатскими скулами и острым подбородком, — а выражением. Тяжёлые, чуть припухшие веки, из-под которых выглядывали радужки странного, светло-фиалкового цвета, переходящего в почти тёмный оттенок.

Взгляд доктора Огая был лишён любопытства, свойственного молодости, но заполнен холодной, аналитической оценкой. Чёрные волосы до плеч были стянуты в небрежный хвост, две постоянно выбивающиеся пряди обрамляли бледное для азиата лицо. Белый халат, наброшенный поверх тёмно-фиолетовой рубашки с завязанным галстуком, сидел идеально, но складка между бровей выдавала хроническую усталость.

Его позвали двое портовых грузчиков, обнаруживших тело.

— Доктор, там бомж какой-то сдох, кажется, — лениво бросил один из них, сплёвывая на землю. — Не наш, гайдзин.

Мори молча прошёл мимо и присел на корточки возле распластавшегося иностранца. С первого взгляда — случай для Японии последних лет типичный: нелегал, одетый в последнюю более-менее нормальную одежду и явно пьяный. Свалился от переохлаждения.

Но что-то его остановило. Мори коснулся пальцами запястья «бомжа», проверяя пульс. Нитевидный, слабый, но ровный. Значит, пока жив.

Врач перевернул тело на спину. Теперь взгляду открылось лицо мужчины — скорее всего, его ровесника, к тому же европейца, — искажённое страданием, но в нём определённо читалась порода. Тонкие искусанные губы, плавная линия бровей, длинные, слипшиеся от грязи ресницы. Из-под приоткрытых век виднелась полоска глаз — цвет терялся в темноте, но Мори готов был поклясться, что они светлые.

Огай достал из кармана халата фонарик, посветил в лицо найдёнышу. Веки дрогнули. Глаза на несколько секунд распахнулись.

Фиолетовые. Не голубые, не серые, а почти такого же оттенка, как у самого Мори, только чуть светлее, разбавленные лихорадочным блеском. В этом мутном от жара взгляде на секунду мелькнуло нечто, заставившее врача замереть. Не страх и не просьба о помощи. Расчёт. Незнакомец смотрел на склонившегося над ним японского врача так, словно решал сложную математическую задачу: представляет ли этот человек угрозу или является полезным ресурсом.

— Он же доходяга, — хмыкнул грузчик за спиной. — Может, скорую вызовем? Там с ним быстро разберутся.

— Не нужно, — голос Мори прозвучал спокойно, почти ласково. — Я сам его осмотрю. Помогите перенести в кабинет.

Ему стало интересно. Впервые за долгое время — по-настоящему интересно. Крысы в лабиринте уже наскучили, а этот экземпляр выглядел так, будто сам ставил эксперименты на всём, что попадалось под руку.

Фёдор очнулся от резкого запаха нашатыря. Он лежал на жёсткой кушетке, укрытый колючим больничным одеялом. Тело всё ещё ломило, но жар, кажется, немного спал. В капельнице над головой что-то мерно капало — возможно, глюкоза или физраствор. Но точно не антибиотики, ибо уколов он не чувствовал.

— Вы пришли в себя. Прекрасно.

Японская речь. Фёдор понимал её — спасибо отцу-филологу и годам самообразования, — но говорить Достоевский всегда старался с нарочитым акцентом, чтобы подчеркнуть статус иностранца.

Он медленно повернул голову. На стуле, закинув ногу на ногу, сидел японец в белом халате. Первое, что бросилось в глаза, — взгляд. Тёмные глаза, умные и полностью лишённые сочувствия. В пальцах доктор держал советский паспорт. Его паспорт. Красная корка с серпом и молотом — ныне символ несуществующей страны, паспорт гражданина СССР, выданный ещё в Ленинграде.

— Фё-дор Ми-хай-ло-вич До-сто-ев-ский, — по слогам, старательно, но без ошибок произнёс Мори, переводя взгляд на пациента. — Какое великое имя. Ваши родители обладали чувством иронии или просто очень любили литературу?

Фёдор медленно сел, превозмогая слабость. Одеяло сползло, обнажив тощие плечи в пижамной куртке явно с чужого плеча. Он не ответил на провокацию.

— Где я? — спросил Достоевский по-японски. Говорил медленно, но грамматически верно. Слишком верно для того, кто якобы не понял обращённых к нему ранее вопросов.

Улыбка тронула уголки губ Мори.

— В моей скромной клинике. Вы были без сознания. Лёгкие у вас, мягко говоря, не в порядке. Иммунитет, как я понимаю, отсутствует как факт. — Он на секунду замолчал, продолжая смотреть в упор. — Нелегальное проникновение в страну, отсутствие визы и денег… И, судя по состоянию вашей печени, вы некоторое время употребляли в пищу технический спирт. Я прав?

Фёдор молчал, перебирая в уме варианты действий. Попытаться сбежать? Глупо — он едва стоял на ногах. Угрожать? Нечем. Подкупить? Не на что.

— Вы не выдали меня полиции, — констатировал он, прищурившись. — Почему?

— Потому что вы интересны, Фёдор-кун, — Мори наклонился вперёд, и в свете тусклой лампы его зрачки показались Фёдору бездонными колодцами. — Вы русский, бежите оттуда, где сейчас, кажется, рушится всё. Вы образованны, но не имеете ничего. Вы умираете, но цепляетесь за жизнь с остервенением, которого я не видел даже у смертельно больных с большими деньгами. Что вы ищете в Японии?

«Очищения», — хотел сказать Фёдор, но вместо этого выдавил сухую, похожую на кашель усмешку:

— Покой.

— Лжёте.

Повисла тишина. Двое мужчин одного возраста, с одинаковым цветом глаз и одинаковой пустотой внутри, смотрели друг на друга. Между ними не было симпатии. Было что-то более опасное — узнавание. Хищник узнал хищника.

— У меня есть предложение, — Мори медленно поднялся, поправив халат. Говорил он теперь тихо и буднично. — Вы останетесь здесь до выздоровления, а я закрою глаза на ваше нелегальное положение. Более того, я помогу вам с жильём. Взамен вы будете... моим ассистентом.

— По вскрытиям? — спокойно спросил Фёдор, кивнув на металлический стол в углу, заставленный банками с формалином.

— В том числе. Но в основном — по работе с пациентами, которым не поможет ни один скальпель. Мне нужен человек, способный видеть насквозь. Человек без иллюзий. Вы умеете играть в шахматы, Фёдор-кун?

— Умею.

— Вот и славно. — Мори взял с тумбочки грязную, с бурыми пятнами крови тряпку и бросил её Фёдору. — Вытрите лицо. Когда вы в сознании, вы не похожи на умирающего лебедя, и это меня раздражает. А когда раздражён я, я становлюсь неудобным партнёром.

Фёдор поймал тряпку здоровой рукой, в то время как пальцы другой, лежащей поверх одеяла, привычно тянулись к губам — грызть ногти, кожу, выдирать заусенцы до крови и мяса. Старая нервная привычка. Мори заметил этот жест. Заметил, но ничего не сказал, лишь едва заметно дёрнул уголком рта.

На улице за окном снова пошёл дождь, смывая с асфальта остатки прошлого века. Две тени в маленьком кабинете у порта застыли в молчаливом противостоянии. Партия началась.

Серый рассвет начал сочиться сквозь стекло и больничные занавески, разбавляя желтизну ночной лампы. Фёдор не спал и, кажется, даже не ложился. Он просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как клиника просыпается. Мори ушёл несколько часов назад, бросив напоследок: «Завтра познакомлю вас с остальным персоналом. Постарайтесь не умереть до утра — это испортит мне статистику».

Ирония судьбы: он, бежавший от одной империи зла, попал прямиком в руки к человеку, который, кажется, сам был ходячей империей — со своими законами, моралью и армией из одного человека. Фёдор поёжился. Озноб возвращался, забираясь липким ощущением под рёбра. Он снова начал грызть ноготь на большом пальце, чувствуя металлический привкус крови на языке.

Дверь тихо скрипнула.

Достоевский медленно, почти нехотя повернул голову, ожидая увидеть вчерашнего хищника в белом халате, но вместо этого в палату вошёл юноша. Совсем молодой — на вид едва за двадцать, — он двигался почти бесшумно. В руках молодой человек держал поднос со скромной больничной едой: миска риса, мисо-суп, пиала с чем-то желтоватым (тофу? яйцо?) и стакан воды.

Первое, что бросилось в глаза Фёдору, — волосы юноши. Пепельно-серебристые, короткие, но странно неровные, словно стригли их вслепую или в спешке. Одна прядь, длинная и чёрная, выделялась на фоне остальных, как шрам. Сейчас волосы были собраны в маленький, почти нелепый хвост, а чёлка заколота, открывая смуглый лоб. Чёрная прядь прилипала к щеке. Специальная шапочка, которую обычно выдавали медбратам, сидела на макушке, закреплённая невидимками, — видимо, чтобы не спадала.

Второе, что бросилось Достоевскому в глаза, — взгляд. Когда юноша подошёл ближе и поставил поднос на тумбочку, свет из окна упал на его лицо, и Фёдор увидел странный, почти противоестественный градиент: от золотистого у зрачка к фиалковому по краю радужки. Глаза человека, который видел слишком много боли, но каким-то чудом не ослеп от неё.

На ещё по-подростковому нескладном теле был накинут белый халат, под ним виднелись тёмно-синие брюки и такая же блуза.

— Доброе утро, — голос у юноши был тихий, с лёгкой хрипотцой, будто он не привык говорить громко. — Я Накаджима Ацуши. Помощник медсестры. Мори-сан попросил меня отнести вам завтрак.

Он говорил на стандартном японском, но медленно, словно опасаясь, что иностранец не поймёт. В движениях сквозила та особая, чрезмерная аккуратность, которую приобретают либо в армии, либо в учреждениях, где за каждую оплошность бьют. Ацуши поправил поднос, убедился, что миска с супом стоит устойчиво, и только после этого позволил себе взглянуть на пациента.

Их взгляды встретились. На секунду в золотисто-фиолетовых глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не личности, нет, но состояния. Так смотрят друг на друга двое бездомных, встретившись у ночного костра.

Фёдор медленно сел, кутаясь в одеяло.

— Спасибо, Накаджима-кун, — произнёс он, намеренно используя фамильярный суффикс «-кун», хотя по статусу должен был бы обратиться более уважительно.

Ацуши не обиделся. Он лишь чуть склонил голову набок, совсем по-птичьи, и в этом жесте было что-то до боли беззащитное.

— Можно просто Ацуши, — сказал он. — Мори-сан всех зовёт по именам. Говорит, что фамилии — это для чужих, а в клинике все — одна... — он запнулся, подбирая слово, — ...команда.

«Одна семья», — мысленно закончил за него Фёдор. То, как дрогнул голос юноши на слове «команда», выдало его с головой.

Ацуши тем временем деловито поправил капельницу, проверил уровень жидкости в пластиковом пакете. Его пальцы — тонкие, но с явными следами физической работы: мозоли на подушечках, шрам на костяшке, — двигались с отточенной уверенностью профессионала. Это было видно даже сквозь перчатки. Фёдор заметил аккуратную нашивку на его униформе — значок лицензированного помощника медсестры. Значит, экзамен сдан, обучение пройдено. Не мальчик на побегушках — специалист.

— Вы работаете здесь давно? — спросил Фёдор, принимая из его рук палочки для еды.

— Около года, — Ацуши чуть улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой, словно он всё ещё не привык, что имеет право улыбаться. — До этого я... был в другом месте. Мори-сан взял меня, когда никто не хотел брать. У меня не было опыта, только лицензия, и то свежая. А он сказал, что опыт — дело наживное, а вот глаза, которые видят боль, — редкость.

Когда Накаджима наклонился поправить поднос, рукав его униформы на секунду задрался. На запястье, чуть выше края перчатки, виднелась простая фенечка — тонкий плетёный шнурок из белых и бледно-сиреневых нитей, завязанный тройным узелком. Слишком личная вещь для больничного дресс-кода. Фёдор успел заметить, что цвета подобраны не случайно: белый и сиреневый — как две половины чего-то целого. Края нитей чуть обтрепались — значит, фенечку носили долго, не снимая. На одном из узелков виднелась крошечная бусина — кажется, стеклянная, серая, почти прозрачная. Глаз-оберег? Или просто напоминание о чьих-то глазах?

Ацуши, поймав его взгляд, поспешно одёрнул рукав. Слишком поспешно. Пальцы другой руки тут же накрыли запястье, пряча фенечку от чужих глаз, — жест человека, который хранит не саму вещь, а то, что она означает. На скулах вспыхнул слабый румянец — тот самый, который не спутаешь с лихорадкой или смущением от неловкости. Так краснеют, когда посторонний случайно касается того, что принадлежит только двоим.

— Я принесу вам чай позже, — сказал он, отступая к двери, — если Мори-сан разрешит. Зелёный. Он помогает при простуде.

И ушёл до того, как Достоевский успел ответить. Шаги стихли в коридоре за считанные секунды — сначала быстрые, потом, у самого поворота к лаборатории, чуть замедлившиеся. Наверное, остановился перевести дух.

В этот момент в палату зашёл Огай.

Фёдор даже не повернул головы — он уже научился различать шаги в этой клинике. Ацуши двигался тихо, почти извиняясь за каждый шаг. У Мори поступь была иной: мягкая, кошачья, но без тени извинения. Так ходит хозяин по собственному дому — не потому что хочет напугать, а потому что привык, что пространство принадлежит ему.

Сегодня Огай был в тёмно-фиолетовой рубашке и длинном белом халате, волосы, на удивление, распущены — две чёрные пряди обрамляли лицо, падая на скулы. В руке он держал металлический планшет с какими-то бумагами. Его взгляд скользнул по подносу с нетронутой едой, по лицу Фёдора, по двери, за которой только что скрылся Ацуши.

— Вы уже начали препарировать моего ассистента, — заметил Огай с лёгкой усмешкой, присаживаясь на стул возле больничной кровати и закидывая ногу на ногу. — Быстро.

— Он сам раскрылся, — пожал плечами Фёдор. — Вы хорошо его обучили. Преданный пёс.

Мори улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Ацуши — не пёс. Псы служат из страха. Ацуши служит из благодарности. Это гораздо более прочная цепь, Достоевский-кун. Вы бы поняли это, если бы когда-нибудь испытали благодарность сами.

Достоевский на мгновение замолчал. Огай слишком хорошо понимал, куда именно надо бить. Но Фёдора это лишь подстегнуло.

— У вашего ассистента кто-то есть, — сказал он, чуть приподнимаясь с подушек. На секунду в глазах русского что-то загорелось.

— Вы про фенечку? — уточнил врач. — Заметили. Похвально. Я думал, у вас жар слишком сильный, чтобы разглядывать чужие запястья.

— У меня жар слишком сильный, чтобы не начать разглядывать, — парировал Фёдор. — Когда тело слабо, обостряется внимание. Кто он?

Мори вытащил из кармана какой-то старый бланк рецепта, аккуратно повертел в пальцах. Говорил он спокойно, без тени угрозы или ревности — скорее, как человек, зачитывающий медицинскую карту:

— Его зовут Сигма. Фамилии не знаю — может, её и нет. Работает бариста в кофейне неподалёку от порта. Готовит отвратительный эспрессо, но Ацуши пьёт его с таким лицом, будто это амброзия. Они нашли друг друга около полугода назад. С тех пор Ацуши перестал ночевать в подсобке клиники.

Он сделал паузу, и в его голосе прорезалась едва уловимая теплота — та, которую он позволял себе только в разговорах об Ацуши и только в присутствии тех, кто способен её оценить.

— Мальчик никогда не улыбался, когда пришёл сюда. Точнее, улыбался ртом — да, вежливо, как учили. Но не глазами. Теперь улыбается. Я не спрашиваю, куда он уходит после смены, и не лезу в его жизнь за пределами этих стен. Это не моё дело.

— Но вы волнуетесь, — заметил Фёдор. Это был не вопрос.

— Я отвечаю за него. Это всё. — Он посмотрел на Фёдора в упор, и в его взгляде не было ни угрозы, ни вызова — только спокойная констатация факта.

Помолчав секунду, доктор продолжил:

— Ацуши — не ресурс, не пешка и не инструмент. Он — ребёнок, которого я подобрал, когда он был никому не нужен. Я дал ему работу, крышу и, кажется, впервые в жизни — чувство, что он имеет право существовать. Если кто-то сделает его несчастным, я вмешаюсь не как босс — как врач, который не бросает своих пациентов. Вот и всё.

В палате повисла тишина. Фёдор медленно, впервые за весь разговор, отвёл взгляд.

— Вы говорите «пациент», а думаете «мой мальчик», — сказал он наконец.

— Я думаю ровно то, что сказал, — тут же ответил Мори. — Вы приписываете мне сантименты, которых нет. Просто, Достоевский-кун, есть вещи, которые не обсуждаются. Жизнь этого мальчика — одна из них.

Он поднялся, поправил халат и направился к двери. У порога обернулся:

— И да. Если вы вдруг решите использовать его или того бариста как точку давления в нашей с вами шахматной партии — предупреждаю сразу: это не сработает. Не потому, что я вам помешаю. А потому, что Ацуши пережил ад, который вам и не снился, и до сих пор стоит на ногах. Таких людей не сломать, манипулируя теми, кого они любят. Такие ломают тех, кто попытался.

Дверь закрылась. Фёдор остался один — с фенечкой, застывшей перед внутренним взором, и неприятным, колючим чувством где-то под сердцем.

Он не сразу понял, что это. А когда до Достоевского дошло — он лишь усмехнулся в потолок.

Зависть. Обыкновенная, человеческая зависть. К мальчишке, у которого есть дом, работа, человек с фенечкой на запястье — и врач, готовый убить за него даже без шахматной партии.

И ещё — странное, почти забытое чувство. Там, в глубине, за слоями цинизма и лихорадки. Он смотрел на Мори — на то, как тот сидел у окна, как поворачивал в пальцах старый, смятый бланк рецепта, как ровно и твёрдо говорил «я отвечаю за него», — и ловил себя на мысли: врач красивый. Не прекрасный, как статуя или картина, а именно красивый, как хорошо заточенный скальпель. Как уравнение, в котором всё сходится. Как человек, которого хочется разобрать на части, чтобы понять, как он устроен, — и, может быть, оставить одну из этих частей себе.

Фёдор засунул в рот большой палец и снова прокусил заусенец до крови.

К вечеру жар спал. Достоевский сидел на кушетке, закутавшись в одеяло, и смотрел, как за окном гаснет серый японский день. Огай зашёл проверить капельницу — последний обход перед ночной сменой.

Он работал молча. Пальцы в белых перчатках ловко сменили пустой пакет физраствора, проверили пульс на запястье Фёдора, сделали пометку в карте. Обычная рутина. Но что-то между ними изменилось.

— Вы не сбежали, — заметил Мори, не поднимая глаз от карты. — Хотя могли. Дверь не заперта.

— Вы знали, что я не сбегу, — ответил Фёдор. — И я знаю, что вы знали. Зачем нам играть в эти игры?

Врач поднял глаза. В тусклом свете настольной лампы его зрачки казались бездонными — две чёрные воронки на фоне фиолетовой радужки. Он смотрел на Фёдора не как врач на пациента. И не как хищник на добычу. А как человек, который нашёл нечто редкое и пока не решил — изучать это, сохранить или уничтожить.

— Вы правы, — сказал он, откладывая карту. — Не будем играть.

Он снял перчатки. Медленно, одну за другой. Положил их на тумбочку рядом с подносом. Этот жест — простой, бытовой — почему-то показался Фёдору более интимным, чем всё, что может быть на свете.

Мори присел на край кушетки. Близко. Слишком близко для врача. Фёдор чувствовал запах — больничного антисептика, старой бумаги и чего-то ещё, едва уловимого. Может быть, сандалового дерева. Или, что более реально, просто холода.

— Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — спросил врач. Голос его звучал тихо, почти задумчиво. — Я вижу зеркало. Кривое, тронутое ржавчиной, но зеркало. Вы — это я, если бы я родился в стране, где всё рушится, и не нашёл ничего, кроме гнева на Бога. А я — это вы, если бы вы родились здесь и поняли, что Бога нет, а есть только порядок, который ты создаёшь сам.

— Это почти поэзия, Мори-сан, — прошептал Достоевский.

— Это диагноз.

Они замолчали. Тишина была густой, как вода. Фёдор смотрел на руки Мори — теперь голые, без перчаток, с длинными пальцами хирурга и аккуратными ногтями. Он вдруг представил, какими эти руки были бы на ощупь. Холодными? Тёплыми? Сухими? У него никогда не было желания касаться людей — люди были объектами, пешками, инструментами. Но сейчас...

— Вам интересно, — сказал Огай. Не вопрос. Утверждение.

— Вам тоже.

Мори чуть склонил голову. Его губы дрогнули в той самой улыбке — тонкой, как лезвие, и почти нежной.

— Мне интересно, как долго вы протянете, прежде чем попытаетесь меня использовать, — сказал он. — А вам интересно, как долго я протяну, прежде чем попытаюсь вас сломать. Это не романтика, Достоевский-кун. Это взаимное препарирование. Но я допускаю, что для таких, как мы, это и есть высшая форма близости.

Он поднялся. Взял перчатки, карту, направился к двери. Но у порога остановился, обернувшись в сторону русского.

— У Ацуши завтра выходной. Он поедет к своему бариста. Значит, завтраком займусь я. У вас есть аллергия на что-нибудь, кроме жалости к человечеству?

— На цитрусовые.

— Принято. Спокойной ночи, Фёдор.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Достоевский остался в темноте — с бешено колотящимся сердцем и странным, горьковатым вкусом на языке, который не имел ничего общего ни с чаем, ни с кровью из прокушенного пальца.

«Взаимное препарирование», — повторил он мысленно. — «Высшая форма близости».

Пожалуй, впервые за много лет Фёдор был согласен с кем-то полностью.