February 9

私たちの夏

Солнце низко висело над горными вершинами, окрашивая всё вокруг в янтарные и золотые оттенки. Сезонная работа привела в это отдалённое ранчо целую дюжину молодых людей — ковбоев, бродяг и просто тех, кто пытается скрыться от чего-то или кого-то.

Осаму не отличался от кучи других юношей, что приехали сюда: молодому человеку нужно было сбежать от чего-то, чему он не мог дать названия. Возможно, это была тяжесть маленького городка, в котором японец прожил всю жизнь, или ожидания общественности, преследовавшие Дазая даже во сне из-за статуса его семьи. А может, это просто была удушающая обыденность собственной жизни, которую, как вся семья считала, он должен был желать и молча лелеять. Осаму сам не мог понять.

Дзёно, юноша японской внешности лет двадцати, был назначен вместе с Дазаем на северное пастбище — на этот ужасно продуваемый ветрами участок, сразу невзлюбившийся ему, где трава росла бесконтрольно, а тишина ощущалась странно тяжёлой, в особенности для чувствительных ушей юноши.

Сайгику быстро научился ориентироваться на ранчо вслепую — различал текстуру столбов забора, запах разных деревьев, характерное эхо собственных тяжёлых шагов по разным участкам местности.

Только на третий день пребывания Осаму впервые по-настоящему обратил внимание на Дзёно. Они работали вместе над сломанным забором, чиня один особенно расшатавшийся деревянный столб.

Полуденное солнце нещадно палило, рубашка Дазая прилипала к перебинтованной спине, а небольшой бирюзовый кулон поблескивал на свету. Тёмные волнистые волосы японца, теперь уже мокрые от пота, обрамляли уставшее смуглое лицо молодого человека.

Дзёно стоял в нескольких шагах от темноволосого юноши, его короткие белые пряди, окрашенные на концах в красно-рыжий цвет, как Осаму казалось, отражали свет испепеляющих лучей солнца. Выражение лица Сайгику в этот момент выглядело отстранённым, а белые брови сосредоточенно нахмурены, пока он чинил поломку.

Каждое движение светловолосого сопровождалось очень тихим звоном серьги в его ухе: на её кончике был маленький колокольчик. На удивление, звук от него был совсем не раздражающим, даже наоборот.

Но когда слепой двигался, когда тянулся за инструментами или передавал темноволосому грязный бур для ям под столбы, в его движениях чувствовалось что-то особенное — необъяснимая грация, почти странная лаконичность. Осаму наблюдал за другим юношей как заворожённый: его карие, почти тёмные глаза, напоминавшие пустую бездну, ни на миг не отрывались от Сайгику.

Дзёно ощущал это внимание. Он медленно повернул голову — не видя Дазая, но… слыша его, как бы странно это ни звучало. Чувствовал другого молодого человека. На лице слепого появилась едва заметная, многозначительная улыбка.

— Ты смотришь на меня, — сказал светловолосый. В его голосе звучало характерное для этого паренька спокойствие, которое никогда не сменялось теплотой. — У меня что-то на лице?

Лицо Осаму в ту же секунду покраснело.

— Я просто… наблюдаю за твоей работой. Ты отлично обращаешься с инструментами, даже со своей слепотой, — пробормотал темноволосый. В его голосе была слышна лёгкая дрожь, нехарактерная для обычно спокойного, апатичного молодого человека.

Улыбка Дзёно стала шире. Он подошёл ближе — не вторгаясь в личное пространство Дазая, но уверенно входя в него. От юноши исходил запах чистоты, несмотря на сильный физический труд.

— Инструменты, лошади, люди… — пробормотал Сайгику, постепенно понижая голос. — Я познаю весь мир лишь на ощупь и слух. Зрение мне и не нужно.

Это случилось на восьмой день.

Они должны были быть одни — остальные на ранчо ушли в город за припасами. Осаму осматривал сарай с оборудованием, когда позади него появился Дзёно со странной улыбкой на лице.

Тёмноволосый обернулся. Дзёно был близко. Слишком близко. От этого Дазай чувствовал напряжение, но объяснить его причину молодой человек не мог.

Сайгику поднял руку, аккуратно касаясь ей смуглого лица. Его тонкие, бледные пальцы скользнули по воздуху возле челюсти японца. Это было не совсем прикосновением, но Осаму всё равно ощутил тепло кожи другого юноши.

— Ты постоянно о чём-то думаешь, — сказал Дзёно. В выражении лица слепого человека одновременно читались и веселье, и что-то более глубокое. — Я слышу это, этот вечный вихрь мыслей.

Осаму ничего не ответил. Он не мог говорить, и дышать будто тоже.

Рука светловолосого юноши опустилась, пальцы скользнули по шее Осаму. Учащённое сердцебиение другого давало о себе знать. Для Дазая прикосновение было электрическим, почти невыносимым.

— Каждый раз, когда я рядом с тобой, — продолжил Дзёно, понизив голос почти до шёпота, — моё сердцебиение учащается. Я думал, это только со мной так. Будто что-то во мне сломалось.

Осаму наконец-то обрёл голос, едва слышный.

— Не только у тебя так.

Расстояние между ними в одно мгновение сократилось, губы слились в неуверенном, неуклюжем поцелуе. Затем всё углубилось. Рука Сайгику переместилась на затылок Дазая, перебинтованные пальцы запутались в тёмных волосах, прижимая его к себе.

Они целовались с отчаянием, которое граничило с безумием.

Когда юноши наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Глаза Осаму были широко раскрыты от потрясения, в то время как улыбка Дзёно заметно смягчилась.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал Осаму.

Дзёно провёл большим пальцем по нижней губе Осаму, тихо отвечая:

— То же самое, что ты делаешь со мной. Заставляю тебя чувствовать то, чего ты никогда раньше не ощущал.

Первый поцелуй положил начало множеству других тайных, украденных мгновений.

Они выработали свой ритм: днём работали вместе, а с наступлением ночи, когда остальные спали, ускользали в сарай для оборудования или за хлипкую ограду, подальше от посторонних глаз.

Слепота Дзёно стала скорее средством близости, чем ограничением. Светловолосый познавал Дазая через прикосновения и звуки — ритм его дыхания, звук сердцебиения, текстуру смуглой кожи под бинтами. Это делало их близость иной, более глубокой, построенной на основе чувств, которые другие могли не понимать.

Осаму, в свою очередь, обнаружил, что за спокойным внешним видом Сайгику скрывается нечто яростное и уязвимое. В эти тихие моменты Дзёно говорил голосом, которого никогда не было слышно днём — более мягким, более искренним.

— Я так долго был один, — шептал слепой, пока его руки исследовали тело Осаму, словно он изучал новую для себя территорию на земле. — Никто меня никогда не видел. По-настоящему не видел, будто это весь мир слеп, а не я. Но ты… ты делаешь это, Осаму. Ты заставляешь меня чувствовать себя... по-другому.

А Осаму отвечал своими признаниями — о виски, об одиночестве, о том, как собственная семья смотрела на него как на чужого человека.

— Ты не ведёшь себя со мной так, будто я сломлен, — сказал Осаму однажды ночью, когда их тела переплелись в темноте. — Ты смотришь на меня так, что заставляешь меня… чувствовать себя важным.

— Ты для меня важен, — яростно заявил Сайгику. — Больше, чем кто-либо был важен для меня за всё время.

Эти три месяца стали их общим секретом. Дзёно, слепой, но каким-то образом более чуткий к Осаму, чем любой зрячий человек, познал его через прикосновения, звуки и запахи.

Он точно знал ритм дыхания Дазая во сне. Мог определить настроение другого юноши по тону голоса, напряжению в плечах, манере двигаться. Когда Осаму был встревожен, Дзёно мог почувствовать запах виски от его дыхания с другого конца комнаты. Когда он был счастлив, его смех звучал иначе — как-то легче.

Сезон закончился 15 августа. Рабочие уже заканчивали погружать груз и отправлялись на следующие работы.

Осаму стоял у дверей ранчо, перекинув через плечо вещевой мешок. Дзёно стоял рядом с ним.

— Когда мы снова увидимся? — спросил Осаму.

Выражение лица Дзёно в тот же миг изменилось, на нём появилось что-то мрачное.

— Мы не сможем.

На лице Дазая на секунду появился шок, быстро сменившийся нахмуренным видом.

— Это не так...

Рука Сайгику с лёгкостью нащупала лицо Осаму, обвела его контуры с той интимностью, которая могла возникнуть лишь между двумя возлюбленными.

— Ты вернёшься к своей жизни. Просто забудь это место. И забудь меня.

— Я не забуду, — с упрямством заговорил темноволосый, в его карих глазах мелькнул огонёк негодования.

Улыбка Дзёно вернулась, но на этот раз печальная и многозначительная.

— Ты сможешь. Мы вместе сможем.

Осаму притянул его к себе, поцеловав с таким отчаянием, что казалось, будто молодой человек вот-вот сойдёт с ума.

После поцелуя Дзёно нехотя отошёл в сторонку, его тонкие пальцы коснулись собственных губ, ощущая покалывание, призрачное ощущение губ Дазая на своих.

— Иди, — тихо сказал он. — Будь счастлив.

И Осаму ушёл. Но перед этим вложил в руку Дзёно свой поцарапанный бирюзовый кулон, сорвав его с собственной шеи в один момент. Он был холодным, камень внутри выглядел изрядно покарябанным.

— Чтобы ты смог запомнить, — сказал Дазай напоследок. Японец чувствовал, как его сердце отчаянно пытается вырваться из груди, будто оно вот-вот лопнет, но он не мог дать знать об этом кому-то.

Светловолосый долго держал его в руках, ощущая неровную текстуру под пальцами и почти отчаянно пытаясь запомнить её.

Они больше никогда не встречались.