新年は良くなります
В последний день года, когда солнце начало садиться над Санкт-Петербургом, Фёдор находился на маленькой кухне арендованной квартиры в отдалённом районе города, тщательно готовясь к празднованию Нового года. В этом году ему помогал его сосед Осаму Дадзай, с которым он делил квартиру, хотя японец, казалось, скорее мешал, чем помогал, не до конца понимая тонкости русских обычаев.
Ранее в тот же день он отправил ещё трезвого Осаму в магазин за необходимыми ингредиентами, несмотря на недоуменный взгляд Дазая и его вопросы о том, почему необходимо соблюдать такие специфические обычаи.
После возвращения японца Достоевский стоял у кухонной стойки, закатав рукава своей белой рубашки до локтей. Его тёмные волосы цвета вороньего пера выглядели небрежно, длинная чёлка падала на лоб. Он готовил салат Оливье, блюдо, которое было почти обязательным на каждом русском столе в Новый год. Пока Фёдор мелко нарезал картофель, морковь и огурцы, Осаму пытался ему помочь, небрежно смешивая майонез и остальные ингредиенты в большой миске.
Достоевский вздохнул, его фиолетовые глаза сузились, пока он наблюдал за неуклюжими попытками японца как-то помочь ему. Признаться, выглядел Дазай довольно нелепо в почти милом смысле этого слова: узкие тёмно-карие глаза сосредоточенно смотрят на миску и ложку, пока короткие каштановые волосы, с едва заметными волнистыми прядями, мешают зрению.
Осаму, несмотря на все свои старания, просто перемешивал ингредиенты большой деревянной ложкой, не осознавая, что залог идеального салата Оливье заключается в, как считал молодой русский, тщательном расположении каждого слоя. Фёдор наблюдал, как кусочки картофеля и моркови вылетали из миски, падая на столешницу и пол. Достоевский покачал головой, бормоча себе под нос:
— Ты не понимаешь, Осаму. Так не делают Оливье. Ингредиенты нужно выкладывать слоями, а не просто смешивать вразнобой.
Японец лишь пожал плечами, не до конца понимая язык, но уловив неодобрительный тон своего соседа. Он перестал перемешивать салат и прислонился к стойке, наблюдая, как Фёдор берёт миску в руки и начинает аккуратно выкладывать ингредиенты слоями, «как положено».
Во время работы он тихо и мелодично напевал традиционную русскую новогоднюю мелодию. Кухня была наполнена ароматом продуктов, предвещавшим предстоящий пир. Спустя несколько минут Фёдор отступил назад, критически оценивая свою работу. Повернувшись к Осаму, Достоевский улыбнулся, в его фиолетовых глазах мелькнула искорка озорства.
Когда часы начали отсчитывать время до полуночи, Фёдор и Осаму сели за свой небольшой кухонный стол, перед которым был накрыт скромный новогодний стол. В центре стоял салат «Оливье», окруженный ломтиками темного хлеба, маринованной сельдью и бутылками шампанского с охлажденной водкой. Достоевский поднял бокал, его глаза сияли от предвкушения наступления нового года.
Осаму тоже поднял бокал, все еще не до конца понимая значение традиций, но тем не менее стремясь их принять. Когда они чокнулись бокалами и сделали глоток крепкого, прозрачного напитка, молодой японец почувствовал принадлежность, ощущение причастности к чему-то большему, чем он сам.
Фёдор улыбнулся своему другу, зная, что какие бы испытания ни принес новый год, они справятся с ними вместе. И на данный момент этого было достаточно.
Осаму кивнул, улыбка расплылась по его лицу, и он снова поднял бокал.
— С новым домом, Фёдор, — ответил он, его русский всё ещё был неуверенным, но полным искренности.
Празднование Нового года продолжалось до раннего утра. И Фёдор, и Дазай выпили немало водки. Русский алкоголь лился рекой, когда они поднимали тосты за Новый год и будущее. Фёдор, обычно такой собранный и вечно контролирующий каждое своё действие и взгляд, начал терять самообладание по мере того, как алкоголь разливался по его организму. Речь Достоевского стала невнятной, а русский акцент усиливался с каждой выпитой рюмкой водки.
Дазай чувствовал себя не лучше: его щеки были ярко-красными, а взгляд будто затуманен. Японец не привык к крепости русской водки, и было ясно, что алкоголь действует на него даже чуть сильнее, чем на Фёдора.
С наступлением ночи два друга становились все более беззаботными и легкомысленными, их сдержанность ослабела из-за обилия выпитого алкоголя. Достоевский, в порыве пьяного восторга, схватил Дадзая за плечи и крепко обнял.
— Осаму, ты мой лучший друг! Мы как братья, да? Братья по оружию, по жизни, по всему!
Дазай, застигнутый врасплох внезапным проявлением чувств, мог лишь рассмеяться и неловко похлопать Фёдора по спине, не совсем понимая, как отреагировать на такое искреннее признание. В Японии подобные публичные проявления эмоций были не столь распространены, особенно между двумя мужчинами.
Когда ночь достигла апогея, Фёдор, в пьяном угаре, придумал гениальную, по его мнению, идею — устроить импровизированное караоке. Он схватил воображаемый микрофон (который на самом деле оказался простой бутылкой водки) и начал фальшиво, невнятно петь традиционную русскую новогоднюю песню. Голос Достоевского, смесь радости и алкогольного энтузиазма, разносился по квартире.
Дазай, не желая оставаться в стороне, присоединился к пению. Его голос был таким же фальшивым и невнятным, как у Фёдора. Вместе они составляли шумную парочку. Их пение представляло собой какофонию звуков, которая, несомненно, беспокоила соседей, но в тот момент приносила им огромную радость.
С наступлением ночи Осаму и Достоевский оказались на диване, переплетя конечности, смеясь и шутя. Их слова были бессвязны. Фёдор, в момент опьяняющего просветления, повернулся к Дазаю и пробормотал:
— Знаешь, Осаму, ты единственный, кому я доверяю. Единственный, с кем я могу быть самим собой, со всеми моими недостатками и несовершенствами. Я… я не говорю этого достаточно часто, но… спасибо. Спасибо тебе за то, что ты мой друг.
Дазай, тоже пьяный, но всё ещё понимавший сказанные слова, крепко обнял Фёдора. Его глаза были полны эмоций. Он знал, что Фёдор не из тех, кто часто говорит подобные вещи, и чувствовал себя польщённым, получив такое искреннее признание.
«どうもありがとう, Фёдор», — ответил Дазай, его японский акцент был сильнее обычного.
Двое мужчин так просидели довольно долгое время. Их пьяные объятия и глупый смех эхом разносились по квартире. Это был редкий момент уязвимости и искренности между ними, и, вероятно, утром они оба будут с теплотой вспоминать его, даже если детали будут несколько расплывчатыми.