小さな「探偵」
Ацуши повесил трубку, чувствуя, как подушечки пальцев покалывает от прикосновения к холодному пластику старого аппарата. Голос Сигмы в трубке всё ещё стоял у него в ушах — низкий, с хрипотцой недосыпа, но живой. Настоящий. Юноша прижался лбом к прохладной стене коридора, переводя дыхание. Навязчивая, липкая мысль «с ним всё будет в порядке» сменялась другой — «а если нет?». Типичный цикл, от которого психотерапевт учил отстраняться, но сейчас, в полумраке петербургской квартиры, сделать это было почти невозможно.
На кухне, залитой тёплым, чуть желтоватым светом лампы под старым абажуром, Верлен проводил пальцем по краю чайной чашки. Он смотрел на Мори, который с присущей ему хирургической точностью раскладывал привезённый сыр на деревянной доске, добавляя виноград и ломтики багета, купленного, видимо, утром в ближайшей пекарне на Невском. В воздухе витал запах заваренного чёрного чая с бергамотом — вечерний ритуал, который Мори завёл после переезда в Россию, будто пытаясь «одомашнить» и эту холодную северную страну.
— Он созванивается с этим… Сигмой. — Поль растянул гласную в имени друга брата, и во французском прононсе это прозвучало мягче, почти певуче: Си-и-игмаа. — Я помню его. Длинные волосы, половина светлая, половина тёмная. Как… — На несколько секунд Верлен «завис», пытаясь перевести нужное слово с французского. Речь старшего брата Ацуши часто состояла из нескольких языков сразу, ибо русский, который до конца Поль так и не освоил, за время учёбы во Франции вообще вылетел из головы. Спасали только телефонные разговоры с семьёй или переписка, но лишь отчасти. — …флаг какой-то крохотной страны. И глаза как у побитой собаки, когда он смотрит на Ацуши.
— Ты довольно проницателен для человека, который бывает дома раз в полгода. — Мори даже не поднял взгляда. Его голос звучал ровно, с той самой интонацией, которая всегда бесила Верлена в подростковом возрасте: ни намёка на укор, но и ни капли явного одобрения. — Сигма Достоевский. Сын прокурора, пропавшего недавно при весьма… мутных обстоятельствах. Ацуши провёл у него всю прошлую ночь.
Верлен присвистнул, но тут же осёкся, заметив, как дрогнула рука Мори с ножом для сыра. Старший сын хорошо знал этот жест. Отец не был взволнован в привычном смысле — он, скорее, скрупулёзно анализировал. Мозг Огая Мори, бывшего светила японской хирургии, а ныне практикующего врача в одной из больниц Петербурга, работал как скальпель: быстро, точно и безжалостно к лишним сантиментам.
— Ты беспокоишься. — констатировал Верлен, урвав с доски кусочек бри и отправив его в рот, пока Мори не сделал замечание за нарушение этикета. — За Ацуши. Из-за его… хм, tête?
Мори наконец поднял взгляд на сына. В свете лампы его лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами, оставшимися после суточной смены. Но взгляд фиолетовых глаз был удивительно живым и тёплым.
— Я беспокоюсь не из-за «его головы», как ты выразился, Поль. ПТСР Ацуши в стадии стойкой ремиссии. Он соблюдает режим, спит куда лучше, чем год назад, и кошмары мучают его значительно реже. — Мори сделал паузу, взял салфетку и протёр кончики пальцев. — Я беспокоюсь о том, что он, в стремлении спасти другого, забудет о собственных границах. Это свойственно детям, пережившим травму привязанности в раннем возрасте. Им кажется: если они не удержат мир — он рухнет. А следом рухнет их собственная стабильность.
Верлен откинулся на спинку старого стула, скрестив руки на груди. Тёмная рубашка, заправленная в брюки, чуть натянулась на плечах. Он молча переваривал слова отца. Мори никогда не был «тёплым» родителем в классическом понимании — он не лез с объятиями и не сюсюкал. Но Поль помнил, как этот сухой, вечно уставший мужчина, не спавший сутками после операций, сидел ночами у кровати Ацуши, когда того мучили приютские воспоминания. Как читал младшему вслух медицинские справочники на японском, чтобы монотонный голос заглушал крики, звучавшие в голове у мальчика.
— Ты говоришь как его лечащий врач, а не как отец. — заметил Верлен, потянувшись за чаем.
— Я его отец именно потому, что остаюсь врачом. — парировал Мори, и в голосе на секунду прорезалась сталь. — Иначе я бы давно поехал в этот район с дурной статистикой и лично приволок его домой за шкирку, как котёнка. Но это разрушило бы доверие, которое мы выстраивали годами.
В коридоре послышались мягкие, почти бесшумные шаги. Ацуши шаркал босиком по скрипучим половицам. Он замер в проёме кухни. Янтарные глаза, всё ещё чуть покрасневшие после сна, быстро «отсканировали» комнату: Мори с ножом, Верлен с чашкой, натюрморт из сыра и винограда. Беловолосый юноша нахмурился, уловив напряжение.
— Вы меня обсуждаете? — спросил он без обиды, скорее утверждая факт. Голос был сиплым спросонья, но слышалась в нём повышенная возбудимость.
— Bien sûr que non. — соврал Верлен, не моргнув и глазом. Французский акцент стал гуще, как всегда, когда он хотел сменить тему или «сгладить» острый угол. — Я жаловался отцу на ужасный сыр в русских супермаркетах. Это… пародия. Один пластик. Я привёз настоящий бри, а отец режет вместе с ним и покупной, который пахнет так, будто в него добавили нашатырь. Нет, как это по-русски… аммиак? Да?
Ацуши фыркнул, прошёл к столу и плюхнулся на свободный стул. Напряжение немного спало. Младший потянулся к винограду, но Мори легонько шлёпнул его по руке тыльной стороной ладони.
— Помой руки, Ацуши. Ты трогал трубку, а до этого вообще спал в уличной одежде.
— Пап, ну ё-моё… — Ацуши закатил глаза, но послушно встал и поплёлся к раковине. Пока он тёр ладони с мылом, Поль внимательно разглядывал его со спины. Мешковатые джинсы, великоватые в талии и перехваченные ремнём с дополнительной дыркой, висели на бёдрах младшего брата. Футболка с логотипом забытой японской рок-группы выцвела до серости, рукава были небрежно обрезаны.
И тут Верлен понял. Прищурился, подался вперёд, чуть не опрокинув чашку.
— Attends une seconde. — Он щёлкнул пальцами. — Это же моя одежда.
Ацуши, спокойно вытиравший руки о полотенце, замер. Кончики ушей, выглядывающие из-под вечно растрёпанных белых волос, моментально покраснели.
— И что с того? Ты её всё равно не носишь, она тебе мала. — буркнул он в полотенце, не оборачиваясь.
— Мала? — Старший вскинул бровь. — Да, я стал выше. Но эта футболка… я купил её в Сибуе, когда мне было семнадцать. Я был в ней на первом концерте Dir en grey. На подоле пятно от соевого соуса, видишь? — Он встал, подошёл к брату и бесцеремонно приподнял край футболки, демонстрируя едва заметное пятнышко. — А эти джинсы, mon Dieu, я порвал на коленке, когда упал с велика в парке Йокогамы.
Мори, делавший вид, что сосредоточен на сыре, едва заметно улыбался уголками губ. Ему нравилось наблюдать за этой перепалкой. Это означало: Ацуши в достаточной безопасности, чтобы ворчать и огрызаться.
— Ты специально роешься в моих старых вещах, которые я оставил в кладовке? — Верлен драматично прижал руку к груди, изображая оскорблённое достоинство. — Ацуши, это же… винтаж!
— Сам ты винтаж. — Ацуши наконец повернулся, набычившись, но в янтарных глазах плясали чёртики. — Они удобные. И пахнут домом. Точнее… пахли, пока я их не разносил, но всё равно. В них как-то… спокойнее.
Последняя фраза, сказанная почти шёпотом, заставила Верлена замолчать. Он опустил руки и внимательно посмотрел на младшего брата. «Пахнут домом» — это значило: даже когда Поля не было рядом, его присутствие в жизни Ацуши оставалось осязаемым. Якорь, не дававший беловолосому юноше уплыть в океан тяжёлых воспоминаний о приюте и одиночестве.
Старший брат мягко положил ладонь на макушку Ацуши и взъерошил и без того торчащие во все стороны волосы.
— Носи. — сказал он тихо, с едва уловимой теплотой. — Только джинсы подшей, они на тебе болтаются. Ты, mon frère, всё ещё коротышка.
— Я не коротышка! Это ты каланча! — возмутился Ацуши, пихая брата локтем в бок, но уже улыбаясь открыто и искренне.
— Мальчики. — голос Мори разрезал их возню, словно лезвие. — Чай остынет. Поль, сядь. Ацуши, возьми виноград и перестань лягаться.
Они снова расселись за небольшим кухонным столом. За окном монотонно барабанил дождь, стекая по стеклу мутными дорожками. Питер дышал промозглой сыростью в щели старых рам, но на кухне было тепло и тихо.
— Отец. — Верлен отпил чай и заговорил серьёзно, глядя на Мори поверх ободка чашки. — Скажи честно. Ты знаешь, что случилось с Достоевским? Ну, с этим прокурором.
Ацуши замер с виноградиной у рта, переводя настороженный взгляд с брата на отца. Откуда они уже знают о пропаже?
Мори аккуратно поставил чашку на блюдце. Звук вышел резким и чётким.
— Дело Фёдора Достоевского. — начал он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Это не простое исчезновение. То, что не попало в газеты… и не попало в колонку на пятой странице, которую так судорожно ищет друг Ацуши… это связь Достоевского не с «организованной преступностью» в привычном смысле. Он перешёл дорогу очень специфическим людям. Тем, кто не любит, когда в их дела вмешиваются прокуроры с обострённым чувством справедливости.
Он сделал паузу, его фиалковые глаза посмотрели прямо на Ацуши. В этом взгляде не было ни осуждения, ни страха — только холодная, выверенная забота.
— Я не знаю, жив ли он. Но знаю одно: если ты, Ацуши, или твой друг Сигма начнёте играть в детективов-любителей, вы не найдёте прокурора. Вы найдёте только крупные неприятности.
Повисла тишина, нарушаемая лишь урчанием старого кота Нацумэ, пришедшего на кухню в поисках тепла. Ацуши сглотнул. Он знал, что отец не запугивает. Мори никогда не запугивал — он просто сообщал факты с ледяной точностью скальпеля, входящего в плоть.
— Но я не могу его бросить. — выдохнул Ацуши, и пальцы сжались в кулак на колене. — Сигма там один. Совсем один, пап. Я знаю, каково это. Я помню.
Верлен и Мори обменялись быстрыми взглядами. В этих трёх словах — «я помню» — было всё. Приют, холодные стены, ощущение брошенности и годы терапии, чтобы научиться не тонуть в этом снова.
— Никто и не говорит «бросить». — спокойно возразил Мори, снова берясь за чашку. — Я говорю «будьте осторожны». И если тебе или твоему другу понадобится помощь, — он выделил это слово нажимом, — не консультация психолога по телефону и не объятия в тёмной гостиной, а реальная помощь… Обратись ко мне, а не в милицию, где каждый второй продажен.
Дождь за окном на секунду стих, словно город тоже прислушивался к разговору в этой маленькой, тёплой кухне, затерянной в сердце криминальной столицы России.
— Сигма замерзает там один. — прошептал Ацуши. — Я хочу… хочу завтра отнести ему наши старые одеяла. И, может, тот чай, что ты привёз из Франции, Поль. Ты же не против?
Верлен переглянулся с Мори, и в его светлых глазах снова заплясали искорки тёплого веселья.
— Бери, petit frère. Бери всё, что нужно. Только джинсы мои больше не носи, ты протёр их до дыр. В них уже неприлично ходить по городу.
— Я не протёр! — возмутился Ацуши.
За окном громыхнул гром, и ливень усилился, заливая стекло сплошной стеной воды. Но в старой петербургской квартире на четвёртом этаже в этот момент было так тихо и тепло, как бывает только в домах, где любят несмотря ни на что.
А в квартире на «Чернышевской» сам Сигма всё ещё стоял у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Его дыхание оседало мутным пятном, размывая нечёткие огни окон напротив. В квартире было тихо — только мерное тиканье напольных часов в коридоре да всхлипы ветра за окном. Телефонная трубка, ещё хранившая тепло щеки после разговора с Ацуши, лежала на подоконнике.
Одна часть его существа — та, что сжималась от стыда при мысли о прикосновении к другому парню, — шипела про «неправильность» и «извращение». Слова, которых Сигма никогда не слышал от отца напрямую, но впитал из воздуха, из телевизора, из обрывков разговоров однокурсников, из шуток про «пидоров» в маршрутках. Россия 2010-го дышала этим, даже не замечая.
Другая часть — та, что заставляла сердце биться быстрее при воспоминании о янтарных глазах Ацуши, — просто хотела жить. Просто хотела снова увидеть эту нелепую чёрную прядь на белых волосах и услышать тихое: «Я здесь для тебя».
Сигма резко выдохнул, затуманив стекло ещё сильнее. На этом импровизированном холсте он машинально вывел пальцем кривую букву «А», но тут же стёр её ладонью, словно испугавшись, что кто-то увидит. Даже в пустой квартире.
Сигма отлепился от окна и провёл ладонью по лицу. Кожа казалась чужой, восковой, а тишина давила на барабанные перепонки. Раньше, когда отец пропадал на работе, тишина была… нормальной. Сейчас она стала уличающей. Каждый скрип половиц, каждый удар капель о карниз кричал: «Ты один. Совсем один в этой громадной квартире, набитой чужими книгами».
Нужно было чем-то занять руки. Сигма подошёл к массивному книжному шкафу и провёл пальцами по корешкам старых томов, чувствуя слой свежей пыли. Отец обычно не позволял ей скапливаться. Это было одним из немногих правил, которые Фёдор соблюдал с маниакальной педантичностью даже в периоды мрачного, алкогольного отчуждения.
Взгляд юноши упал на стопку книг, лежащих отдельно на нижней полке, — тех, что отец никогда не ставил в общий ряд. Яркие, нелепые на фоне классических кожаных переплётов обложки: комиксы и манга. Сигма присел на корточки и вытащил один — потрёпанный томик «Мастера Муси» с загнутыми уголками. Рядом стоял старый, пожелтевший бумажный журавлик.
И тут длинноволосого юношу накрыло.
Сигме было лет пять, может, шесть. Зима выдалась снежной и злой. Сугробы во дворе-колодце доставали маленькому Сигме почти до пояса. Фёдор тогда был дома — редкое явление, схожее с затмением, — и возился с бумагами, разложив их прямо на полу, потому что стол завалили папки с надписью «Дело №...».
Сам мальчик тихо играл на ковре у камина с потрёпанным плюшевым зайцем без глаза. Игрушка была старой, ещё с тех времён, когда мать была рядом. Сигма его не любил, но и выбросить не мог — зайчишка был единственным свидетелем того, что мать вообще существовала.
В дверь внезапно позвонили. Не коротко и вежливо, как обычно подавали знаки коллеги отца, а длинно, настойчиво, с издевательски весёлым переливом.
Фёдор дёрнул головой, нахмурился, но во взгляде мелькнуло не раздражение, а что-то другое. Почти… облегчение?
— Сигма, сиди здесь. — бросил он, поднимаясь и одёргивая свитер ручной вязки.
Но Сигма, разумеется, не усидел. Он забыл про зайца и прокрался за отцом. Спрятался за тяжёлой портьерой в прихожей — та самая красная ткань, что царапала щёку, зато из-за неё было отлично видно входную дверь.
Фёдор открыл. На пороге, прислонившись плечом к косяку, будто стоял там уже час, возвышался человек. Высокий, худой как жердь, в расстёгнутом бежевом плаще, нелепом для русской зимы. Из-под плаща выглядывала простая рубашка и — что поразило маленького Сигму больше всего — бинты. Белые полосы обматывали шею незнакомца и уходили под манжеты рукавов.
У человека были тёмные, слегка волнистые волосы, торчащие в разные стороны, будто он сунул голову в прорубь или в них свили гнездо воробьи. Лицо смуглое, с узкими, хитрыми, как у лисы, тёмными глазами, которые, казалось, видели всё и сразу.
— Фе-е-е-едя! — пропел незнакомец, растягивая гласные с кошачьей интонацией. — У тебя вид, будто ты подписал смертный приговор целому отделу! А я принёс крабов!
Фёдор, вопреки обычной ледяной сдержанности, издал звук, похожий на смешок.
— Осаму. Ты опять без предупреждения. И где, скажи на милость, ты взял крабов в декабре в Петербурге?
— Добыл! — гордо заявил Осаму и, не дожидаясь приглашения, шагнул в квартиру, стряхивая снег. В руках у него действительно был бумажный пакет, из которого торчали красные клешни. — О, а это что за маленький мышонок прячется в занавесках?
Сигма замер. Его гениальную маскировку раскрыли. Мужчина с бинтами присел на корточки, оказываясь с ним на одном уровне, и медленно улыбнулся. Улыбка была странной: с одной стороны — добрая, с другой — будто он знал какую-то смешную тайну о мире.
— Здравствуй, мышонок. Меня зовут Дазай Осаму. Я старый, скучный друг твоего страшно серьёзного папы. А тебя как зовут?
— Сигма. — прошептал мальчик, вжимаясь в штору.
— Сигма! — восхитился Дазай. — Какое прелестное имя! Греческая буква! Федя, ты полнейший сноб. — Он обернулся к Достоевскому и подмигнул. — Ребёнок с именем математического символа. Ему суждено либо стать гением, либо сойти с ума. Либо и то, и другое.
Фёдор закатил глаза, но уголки его губ дрогнули вверх.
— Проходи уже, шут гороховый. Сними плащ, пока весь пол не залил.
Пока Дазай сбрасывал плащ и ботинки, Сигма во все глаза рассматривал его. В какой-то момент, когда взрослые двинулись в гостиную, мальчик дёрнул отца за рукав и громким шёпотом, который, конечно, услышали все, спросил:
— Папа, а почему у дяди такие узкие глаза? И кожа тёмная? Он заболел?
В комнате повисла пауза. Фёдор медленно закрыл глаза, молясь о терпении. Дазай же, напротив, расхохотался — звонко, заливисто, откинув голову так, что бинты на шее натянулись.
— Ох, мышонок! — выдохнул он. — Я не болен. Ну, не совсем. Я японец. Знаешь такую страну, Япония? Там сакура цветёт, а люди делают харакири, когда им очень стыдно.
— А что такое «харакири»? — тут же спросил Сигма.
— Осаму! — резко оборвал Фёдор, но голос звучал скорее устало, чем зло. — Не смей рассказывать моему сыну о ритуальных самоубийствах. Ему пять.
— Шесть. — гордо поправил Сигма.
— Шесть. — согласился Дазай и, порывшись в кармане плаща, достал оттуда что-то. — Вот. Это тебе. Компенсация за моё неподобающее поведение.
Он извлёк маленькую фигурку. Оригами-журавлик из рисовой бумаги. Крылья чуть помяты, клюв загнут кривовато, но для Сигмы это было чудом.
— Держи. — Дазай протянул журавлика на раскрытой ладони. — Это цуру. Журавль. В моей стране верят: если сложить тысячу таких, сбудется заветное желание. Это мой 429-й. Я начал их складывать в твоём возрасте. Но, знаешь, подозреваю, этот журавль нужнее тебе. Ты производишь впечатление везучего человека, мышонок.
Сигма осторожно, обеими ладошками, принял подарок. Бумага приятно шуршала. Он поднёс журавлика к глазам, разглядывая складочки.
— Спасибо. — прошептал он. — А… какое желание?
— Не скажу. Проболтаюсь — не сбудется. Таковы правила.
С этими словами он прошествовал на кухню, оставив маленького Сигму стоять в прихожей с бумажным журавликом в ладонях и странным, тёплым чувством внутри.
Сигма тряхнул головой, прогоняя воспоминание. Дазай приходил к ним регулярно, почти каждый месяц, вплоть до пропажи Фёдора. И подарки всегда были: то странная японская сладость, то дешёвая манга, то брелок-череп.
Фёдор рядом с Дазаем становился другим. Более громким, эмоциональным. Однажды Сигма даже слышал, как они спорили о писателе Достоевском. Дазай кричал, что «Идиот» — лучшая книга о безнадёжности человеческой доброты, а Фёдор, раскрасневшись, доказывал, что «Бесы» точнее отражают русскую душу. Чуть не подрались подушками. Сигма тогда впервые увидел, как отец смеётся в голос, хватаясь за живот.
Сейчас, стоя в пустой гостиной, Сигма остро осознал: Дазай — единственный, кто может знать, куда пропал отец. Или хотя бы догадываться.
Юноша метнулся к ящику шкафа и, отодвинув его, достал старую записную книжку отца. На странице «Д» корявым почерком было записано: «Осаму. +7 911...». А ниже, более современной ручкой: «ВК: osamu_dazai_bandages».
Сигма хмыкнул. Дазай, в отличие от отца, дружил с технологиями. У него был ноутбук, странный японский телефон с кучей кнопок и профиль «ВКонтакте», где он постил депрессивные статусы вроде «Самоубийство — это искусство, но я пока не нашёл подходящей рамы» и фото питерских мостов в тумане.
Сигма достал свой старенький «Siemens» с треснувшим экраном. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце колотилось в горле.
Он не знал, что скажет. «Здравствуйте, дядя Осаму, мой отец пропал, и я подумал, может, вы знаете, не утопился ли он в Фонтанке от отчаяния?»
Сигма глубоко вздохнул и нажал вызов. Гудки. Один. Второй. Третий. На пятом что-то щёлкнуло, и знакомый, насмешливый голос с едва уловимым акцентом произнёс:
— Алло? — Дазай звучал удивлённо, но не сонно, хотя время было позднее. — Мышонок? Вот так сюрприз. Твой отец никогда бы не дал тебе звонить мне посреди ночи. Что случилось?
Сигма сглотнул. Горло пересохло.
— Дядя Осаму… — начал он, и голос предательски дрогнул. — Папа… пропал. Его нет несколько дней. В газетах пишут… что его могли… убить.
В трубке повисла пауза. Такая долгая, что Сигма испугался обрыва связи. Но потом он услышал тяжёлый, протяжный выдох. Голос Дазая, лишённый игривости, прозвучал холодно и сосредоточенно:
— Я знаю, Сигма. Я уже в Петербурге. Приехал утром. Сижу в дыре на Лиговском, пью дрянной кофе и думаю, с чего начать. Твой звонок — знак. Буду через час. И, мышонок…
— Не смей плакать. Мы найдём его. Живым или мёртвым — но найдём. А когда найдём, я лично надаю ему пощёчин за то, что заставил тебя волноваться.
В трубке послышался нервный смешок. И Сигма, сам не зная почему, улыбнулся сквозь подступающие слёзы.
— Приготовь чай. И что-нибудь покрепче, если у твоего старика остались запасы. Нам предстоит долгая ночь.
Короткие гудки. Сигма опустил телефон и посмотрел на тёмный экран. Страх никуда не ушёл — он всё ещё сидел внутри ледяным комком.
Но теперь рядом появилось что-то ещё. Похожее на надежду.
Ацуши в это время тоже не спал.
Он лежал на боку, подтянув колени к груди, и смотрел в стену. Старый свитер Верлена — с протёртыми локтями и слабым запахом французских сигарет «Gitanes» — служил ему и одеялом, и бронёй. Кот Нацумэ, свернувшись калачиком в изгибе коленей, лениво урчал, создавая единственный живой звук в этой комнате, пропитанной тишиной и тревогой.
Телефонный разговор с Сигмой всё ещё звенел в ушах. Не слова — их он помнил смутно, — а интонация. То, как голос Сигмы дрогнул на слове «нужно». То, как длинноволосый юноша, обычно колючий и отстранённый, вдруг выдохнул: «Я рад, что ты позвонил». И то, как после этих слов у Ацуши внутри что-то перевернулось — горячее, стыдное, неправильное и одновременно самое настоящее из всего, что он чувствовал за последние годы.
Он уткнулся носом в ворот свитера. Ткань пахла Полем, безопасностью. Но мысли были о Сигме.
«Почему, — думал Ацуши, бессмысленно водя пальцем по шву рукава, — когда я с ним, я чувствую себя… живым? И почему от этого так страшно?»
Он знал ответ. Знал с того момента, как доктор в районном ПНД, куда его привёл Мори, сухо зачитал заключение: «Посттравматическое стрессовое расстройство. Избегающее поведение. Гипертрофированная реакция на привязанность». Тогда Ацуши не понял и половины слов. Но тело знало всё заранее. Каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко, когда касались плеча, когда взгляд задерживался дольше секунды, внутри включалась сирена. Опасность. Оттолкни. Убеги. Не привязывайся — отнимут. Не люби — бросят. Не верь — предадут.
Приют научил его этому лучше любых курсов.
Но с Сигмой сирена молчала. И это пугало Ацуши больше всего. Потому что если сирена молчит, значит, он уже привязался. А если привязался — жди удара.
Дверь в его комнату тихо приоткрылась. На пороге возник силуэт Верлена — высокий, худой, в домашних брюках и простой белой футболке, которая делала его похожим на сошедшего с подиума андрогинного ангела, случайно забредшего в хрущевскую реальность. Светлые волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами.
— Tu ne dors pas. — констатировал Верлен.
Ацуши вздрогнул, но не обернулся.
— Просто думаю. — пробормотал он в подушку.
Верлен прошёл в комнату и, не спрашивая, сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Нацумэ, недовольный вторжением, дёрнул ухом и перевалился на колени к Полю.
— О мальчике. — уточнил старший. Это был не вопрос.
Ацуши промолчал. Но плечи едва заметно напряглись — Верлен, с его обострённой чувствительностью к чужим эмоциям, уловил это мгновенно.
— Je ne te jugerai pas. — мягко произнёс он, глядя в тёмное окно, за которым дождь превратился в мокрый снег. — Я не священник и не… моралист? Non. Я твой брат.
Младший медленно перевернулся на спину. Янтарные глаза, лишённые привычной чёрной подводки, уставились в потолок.
— Поль. — начал он и запнулся. — А тебе когда-нибудь было… стыдно? За то, что ты чувствуешь?
Верлен чуть склонил голову набок.
— Каждый день. — просто ответил он. — Каждый день, mon petit frère. Стыд — мой старый друг. Мы пьём вместе кофе по утрам. Но я учусь не пускать его дальше порога. И ты учись.
Ацуши прикусил губу. Пирсинг тускло блеснул в свете фонаря, пробивающемся сквозь щель в шторах.
— Я не знаю, что делать. — прошептал он. — С Сигмой. С собой. С этим… всем.
Верлен помолчал. Потом протянул руку и осторожно, почти невесомо, положил ладонь на плечо брата поверх свитера.
— Ничего не делай. — тихо сказал он. — Просто будь. Ты не обязан решать всё сегодня. Ты можешь просто… дышать. И носить мой свитер. Он тебе идёт, кстати.
Ацуши фыркнул — слабо, но искренне.
— Ты просто рад, что я не стащил твой костюм-тройку.
— О, ça. — Верлен драматично прижал руку к груди. — Это было бы объявлением войны. Мои костюмы неприкосновенны. Даже для младших братьев с разбитым сердцем.
В коридоре послышались шаги. Мягкие, осторожные — Мори. Дверь была приоткрыта, и он заглянул внутрь. Лицо, подсвеченное тусклым ночником, выглядело усталым, но не встревоженным. Он быстро оценил сцену: Верлен на краю кровати, Ацуши под одеялом в чужом свитере, кот между ними.
— Всё в порядке? — спросил Мори риторически.
— Oui, Père. — отозвался Верлен. — Ночной разговор. Ничего серьёзного.
— Ацуши. — голос смягчился, теряя клиническую сухость. — Завтра я не иду в больницу. Выходной. Если захочешь поговорить или просто посидеть молча, я буду в гостиной.
Это было невероятно: Мори обычно не брал выходные. Ацуши моргнул.
Мори ещё мгновение постоял в дверях, переводя взгляд с одного сына на другого, и бесшумно удалился. Шаги стихли в направлении кухни — проверял плиту. Привычка старого врача.
Верлен поднялся. Нацумэ недовольно спрыгнул обратно на кровать.
— Спи, Ацуши. — сказал он, направляясь к двери. — И помни: даже если мир рухнет, у тебя есть я. И этот ворчливый кот. И отец, берущий выходные, что само по себе сродни концу света, но в хорошем смысле. Bonne nuit.
— Bonne nuit, Поль. — эхом отозвался Ацуши, впервые за вечер чувствуя, как напряжение отпускает.
Дверь закрылась. Ацуши остался в темноте, прижимая к себе Нацумэ и кутаясь в свитер брата. Где-то на другом конце города Сигма, наверное, тоже не спал. Смотрел на дождь и думал свои горькие мысли. Ацуши представил его лицо — бледное, с острыми скулами, в обрамлении двухцветных прядей. Как он хмурится, кусает губу, отводит взгляд.
«Я хочу быть там. — подумал Ацуши с внезапной болью. — Сидеть рядом и молчать. Чтобы ему не было одиноко».
Он потянулся к телефону на тумбочке. Старенький «Samsung» с треснувшим экраном. Хотел написать Сигме: «Ты как?» Или «Думаю о тебе». Или просто «Спокойной ночи».
Но палец завис над кнопками. Что, если Сигма спит? Или ему не до этого? Или поймёт неправильно?
«Завтра, — пообещал он себе. — Завтра я что-нибудь придумаю».
Сигма в это время вздрогнул от звонка в дверь. Звонили точно так же, как в детстве.
Он поднялся с кресла, одёрнул отцовский свитер и пошёл открывать. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стоял Дазай Осаму. Высокий, худой, в том же нелепом бежевом плаще. Из-под воротника выглядывали бинты. В одной руке — пакет с бутылкой, в другой — потёртый портфель.
— Мышонок. — произнёс Дазай, и узкие глаза потеплели. — Ты вырос. Стал почти таким же мрачным, как отец. Это комплимент.
Сигма отступил, пропуская его.
— Проходите, дядя Осаму. Чай готов. И коньяк тоже.
Дазай шагнул внутрь, стряхивая капли. Оглядел прихожую, гостиную, задержал взгляд на фотографии у камина.
— Я найду его, Сигма. — сказал он тихо, без тени насмешки. — Даже если придётся перевернуть весь этот чёртов город. А теперь наливай, у нас много работы.
Он прошёл в гостиную, бросил портфель на столик и достал мятые вырезки, распечатки с форумов и старую карту Петербурга с отмеченными точками.
Сигма смотрел на это, чувствуя, как закипает смесь страха и решимости.
— У меня есть зацепка. — начал Осаму. — Но она тебе не понравится. Связана с людьми, с которыми твой отец не должен был связываться. И если я прав… мы имеем дело не просто с убийством, Сигма. А с чем-то куда более грязным.
— Что за люди? — тихо спросил юноша.
— Те, кто не любит, когда копают глубоко. Твой отец вёл дело, которое могло стоить ему жизни. И если я начну его распутывать… — он сделал глоток. — Мне понадобится помощь. Не только твоя. Нужен кто-то, знающий город. Умеющий быть незаметным. Тот, кому я доверяю.
Он замолчал, обдумывая что-то. Потом достал свой японский телефон и набрал номер.
— Алло? — голос снова стал лёгким, игривым. — Это Дазай. Да, снова я. Слушай, тут небольшое дело. Нужна твоя голова и связи. Завтра, в «Пышечной» на Большой Конюшенной. В полдень.
Он повесил трубку и посмотрел на Сигму с загадочной улыбкой.
— Старый знакомый. — пояснил он. — Странный тип. Работает на правительство, но ненавидит его всей душой. Идеальный союзник. Поможет найти Федю. А заодно, возможно, втянет нас в неприятности, из которых будем выбираться до следующего Нового года.
Дазай откинулся на спинку стула и, глядя в потолок, произнёс со смесью уважения и раздражения:
— Анго. Сакагучи Анго. Человек, знающий всё обо всех. И который, надеюсь, ещё не продал душу дьяволу. Хотя я бы на твоём месте не обнадёживался.
За окном лил дождь. Где-то над крышами Петербурга собирались тучи, обещая мрачный рассвет. Но в старой квартире, пропахшей книгами и табаком, впервые за долгое время горел свет и звучали голоса. И это было началом чего-то нового — опасного, непредсказуемого, но живого.