私の天使
Море всегда пахло для Ацуши по-разному. В детстве, когда он ещё жил в приюте, ему казалось, что у моря запах чего-то стерильного — как у тщательно выбеленных простыней, к которым маленькому мальчику со «странными глазами» не дозволялось прикасаться. Позже, когда Осаму Дазай — человек, которого язык не поворачивался назвать «отцом» без горькой усмешки, — впервые привел его, потерянного мальчишку, в город, море отчетливо запахло йодом, ржавчиной старых кораблей и дешёвым табаком. Теперь, в девятнадцать, Ацуши понимал: у моря нет постоянства, и каждый раз оно пахнет так, как веет от тебя самого.
Этим поздним вечером от воды разило пылью и почти остывшим камнем. Сезон дождей вот-вот начнется, и воздух, застывший в ожидании на одной ноте, становился звонким и натянутым, как струна потрепанной гитары.
Нацумэ — трехцветный кот, доставшийся Ацуши от Дазая вместе с парой потертых пластинок и полным неумением жить «нормально», — лениво растекся по подоконнику. Его шерсть шла пятнами: черная, рыжая, белая. Она напоминала Ацуши о том, что красота бывает случайной, несовершенной. На боках шерсть уже свалялась, а дыхание было неглубоким, с присвистом, будто воздух проходил сквозь узкую трубку. Ацуши научился различать его оттенки: ровное — значит, коту снится что-то спокойное; прерывистое, с хрипом — значит, пора капать лекарство.
Он подошел и осторожно погладил Нацумэ между ушами. Кот приоткрыл мутноватые глаза — один смотрел чуть в сторону, как у всех старых животных, — и тихо мурлыкнул. Звук выходил неровным, с ощутимыми паузами, будто работал двигатель, который вот-вот заглохнет.
Врач сказал, что коту осталось недолго. Сердце увеличено, почки работают вполсилы, а легкие — как два истрепанных паруса. Ацуши выслушал это как приговор: молча, стиснув зубы. А вечером, когда Сигма уже спал, вышел на балкон и долго смотрел на море.
«Это Дазай виноват», — думал он. И тут же ненавидел себя за эту мысль, ведь Осаму не был жесток к коту. Он просто... не замечал его так, как надо. Приёмный отец вообще не умел замечать живых существ, которые не могли ответить ему колкостью или вызовом. Нацумэ жил у него, как не очень нужное растение: кормился по расписанию, иногда удостаивался рассеянного поглаживания. Но никто не возил его к ветеринару и не обращал внимания, что кот пьет слишком много воды и при этом отказывается от еды. Дазай считал, что болезни — личное дело каждого, включая котов. «Если захочет жить — выживет», — однажды бросил Осаму.
Юноша запомнил эту фразу. Отложилось в памяти и то, как в тот же вечер Нацумэ свернулся у него на коленях, дрожа. Тогда Ацуши впервые подумал, что Дазай не злой — он просто не умел быть ответственным за тех, кто не мог ответить ему тем же.
Это случилось в один из тех вечеров, когда осень уже переломилась в зиму, но снега ещё не было — только холодный дождь, косой, как пощечина, и ветер с моря, от которого дребезжали стекла. Ацуши было шестнадцать. Он вернулся с подработки — мыл посуду в забегаловке у порта, — промокший до нитки, с красными от холода руками и головной болью, пульсировавшей где-то за левым глазом. В кармане лежали мятые купюры, которые он собирался отдать Дазаю: за квартиру, за еду, за то, что тот вообще разрешал ему жить.
Нацумэ встретил его в коридоре. Не вышел, как обычно, а именно встретил — сидел у порога, сгорбившись, и смотрел на него мутными, усталыми глазами. Шерсть на боках взъерошена, дыхание частое, с едва слышным хрипом, будто внутри что-то застряло.
— Ты чего? — тихо спросил мальчишка, присаживаясь на корточки. Кот не мяукнул, только привалился к его ноге, дрожа всем телом.
Ацуши аккуратно поднял его на руки. Нацумэ был слишком легким. Непривычно легким, будто за последние дни потерял половину себя. Юноша стянул мокрую куртку, прижал кота к груди и прошел в комнату.
Дазай сидел за столом, закинув ноги на подоконник. В одной руке — книга, в другой — чашка с чем-то, что пахло отнюдь не чаем. Его тренч висел на спинке стула, как сброшенная змеиная кожа. Бинты на запястьях белели в полумраке. Он не обернулся, когда Ацуши вошел, только лениво перевернул страницу.
— Нацумэ плохо, — сказал Ацуши. Голос его прозвучал глухо, будто он сам не до конца верил, что говорит это вслух.
— Вы слышите? — Накаджима сделал шаг вперед. — Он дышит так, будто задыхается.
— Слышу, — отозвался Дазай. — Он уже неделю так дышит.
Только после этого Осаму соизволил обернуться. Его темно-карие глаза выглядели спокойно, почти скучающе. Он посмотрел на Ацуши, на кота в его руках, на то, как поднимаются и опускаются бока Нацумэ, — и пожал плечами.
— А что я должен сделать? Повезти его к ветеринару? Ты ведь знаешь, сколько это сейчас стоит.
— Я принес деньги. — Юноша одним движением вытащил из кармана смятые купюры и бросил их на стол. Половина чуть не разлетелась в разные стороны, но в тот момент Накаджиму это не волновало. — Этого точно хватит хотя бы на осмотр.
Дазай медленно опустил ноги на пол. Поставил чашку. Поднял одну купюру и повертел в пальцах так, будто видел деньги впервые.
— Ацуши, — сказал он тихо, и от этого тона у беловолосого внутри всё сжалось, потому что именно таким голосом приёмный отец говорил перед тем, как сделать особенно больно. — Этот кот стар. И болен не потому, что мы его не лечим. А потому, что всё живое болеет и умирает рано или поздно. Это нельзя исправить деньгами. Это вообще не исправить.
— Вы даже не пробовали, — Ацуши слышал, как дрожит его собственный голос, и ненавидел себя за эту дрожь. — Вы просто сдались. Как всегда.
Старший мужчина посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было злости — только глубокая усталость, похожая на тёмное дно колодца без воды.
— Я не сдался. Я с самого начала знал, что он умрет. И ты сам это прекрасно знал. Просто решил, что если будешь кормить его с ложки и носить на руках, то смерть не настанет. Но рано или поздно она приходит.
— Значит, по-вашему, можно просто сидеть и смотреть?!
— Можно, — спокойно ответил Дазай. — Иногда это единственное, что нам остается.
Ацуши стиснул зубы. Нацумэ на его руках снова задрожал — мелко-мелко, как от озноба. Юноша прижал его ближе, чувствуя, как колотится крошечное сердце рядом с собственными ребрами.
— Вы говорите так, потому что сами не умеете привязываться. Потому что боитесь настоящей боли. Поэтому и выбираете смерть, заматываетесь в эти бинты, как гусеница в кокон. Чтобы ничего не чувствовать.
Дазай усмехнулся — криво, невесело.
— Может быть. А может, я просто не обманываю себя надеждой. Вера — это самая изощренная пытка, Ацуши. Она заставляет тебя тащить почти мертвого кота по ветеринарам, а потом плакать в подушку, когда окажется, что чудес не бывает.
— Лучше плакать потом, чем сейчас сидеть и ждать, пока он сдохнет! — выкрикнул Ацуши.
В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по стеклу да где-то в подвале соседнего дома гудела труба. Дазай смотрел на него — не обиженно, не гневно, а как-то странно, будто впервые увидел перед собой не мальчишку, а человека.
— Ты прав, — тихо сказал он. — Лучше плакать.
Осаму поднялся и медленно собрал со стола смятые купюры. Почти аккуратно сложил их в стопку и протянул Ацуши.
— Завтра отвезешь его к ветеринару. Если понадобится лекарство — я дам денег. Если понадобится усыпить — решишь сам. Я не буду вмешиваться.
Накаджима замер. Он ожидал спора, насмешки, очередной колкости.
— Почему вы так просто согласились? — спросил он подозрительно.
— Потому что в первую очередь ты злишься на меня, а не на болезнь, — ответил Дазай. — А злость — это тоже топливо. Только не трать его на меня. Меня это не изменит.
Он прошел мимо Ацуши к двери и на секунду остановился у порога. Не оборачиваясь, сказал:
— Если он захочет жить — выживет.
Хлопнула входная дверь — негромко, но как-то… окончательно.
Ацуши остался стоять посреди комнаты. Нацумэ на его руках дышал часто, но ровнее, чем несколько минут назад. Накаджима медленно опустился на пол, привалился спиной к дивану и посадил кота себе на колени. Тот свернулся клубком, дрожа, но даже не попытался уйти. Ацуши гладил его, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую косточку, и думал.
Осаму не умел бороться за тех, кто не мог сформулировать, что хочет жить. Не умел любить существ, которые просто молча существовали рядом.
От этих мыслей становилось еще страшнее. Злость можно было понять. А вот эту пустоту, отстраненность, вежливую готовность уйти и оставить тебя наедине с бедой — понять нельзя. Её можно только пережить.
Из воспоминаний его вырвал тихий звук шагов и едва слышный шелест легкой ткани. Сигма расстилал постель. Он любил делать это по-своему: сначала простыня, потом тонкое одеяло, а затем, последним штрихом, плед, свернутый валиком у стены.
Сигма всегда спал ближе к стене, а Ацуши — с краю, поближе к окну. Так сложилось само собой, и ни один из них не предлагал поменяться. Накаджиме нужно было видеть дверь и ощущать свет сквозь тонкие, почти прозрачные занавески, а Сигме — просто чувствовать рядом чье-то тепло. Им обоим было спокойно в этой негласной расстановке.
— Ты ещё долго будешь сидеть? — тихо спросил Сигма, выключая верхний свет. Осталась гореть только лампа на тумбочке — слабая, с желтоватым освещением, ложившимся на стены пятнами.
— Немного. Просто убедиться, что он уснёт, — ответил Ацуши, чуть повернув голову, но не оборачиваясь полностью.
Сигма не стал спорить. Он молча лег поверх одеяла, не накрываясь, и уставился в потолок. Длинные волосы рассыпались по подушке — слева сиреневые, как переспелая сакура, справа платиновые, — и в полутьме казалось, что по кровати разлились две реки разного света.
Нацумэ наконец опустил голову на лапы и закрыл глаза. Дыхание его почти сразу стало глубже, заметно ровнее. Накаджима осторожно погладил его по спине, чувствуя под пальцами хрупкие позвонки.
Ацуши чувствовал на себе взгляд Сигмы. Эти серые глаза, иногда похожие на штормовое море за окном, всегда смотрели на него так, будто пытались запомнить каждую, даже самую нелепую деталь: маленькое, едва заметное родимое пятно на скуле; то, как в янтарных глазах по-разному выглядели фиолетовые «прожилки», будто ценные камни. То, как в темноте кожа Ацуши казалась чуть бледнее обычного, а в желтом свете лампы его идеально белые, вечно растрепанные короткие волосы будто обретали новый блеск. Или как эти янтарные глаза с фиалковыми прожилками чуть по-разному смотрели в прищуре, а тонкие, часто искусанные губы будто сами по себе складывались в напряженную, но удивительно плавную линию. Или как японец постоянно неосознанно высовывает язык от усердия, пока подкрашивает длинную прядь у уха в чёрный цвет каждые несколько месяцев.
И, что самое удивительное, Ацуши никогда не смущался под взглядом Сигмы — от слова совсем. Он лег рядом со своим возлюбленным, повернулся на бок и подпер голову рукой. В этой позе Накаджима был похож на любопытного, но уставшего за день кота. Он видел, как в серых глазах Сигмы дрожат отблески лампы, как его губы чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но всё не решается.
— О чем думаешь? — спросил беловолосый шепотом, хотя в комнате не было никого, кроме них и спящего кота.
— О том, что у тебя усталые глаза, — так же шепотом ответил Сигма. — И что я хочу их поцеловать. По очереди. Сначала тот, что больше устал.
— Левый. Он вообще всегда выглядит так, будто видел слишком много всего.
Ацуши замер. Хоть его подобное и не смущало, он до сих пор не привык к тому, что на него смотрят так внимательно. Дазай смотрел иначе — оценивающе, с холодным любопытством, будто прикидывал, сколько Ацуши еще продержится. А Сигма смотрел так, словно хотел запомнить его целиком — не для того, чтобы использовать, а чтобы сохранить где-то глубоко, в той части себя, где никогда не бывает страха.
Сигма приподнялся на локте, медленно приблизил лицо и коснулся губами его левого века. Легко, почти невесомо. Потом отстранился на пару сантиметров, будто спрашивая разрешения, и поцеловал правое. Ацуши выдохнул. Сам не заметил, как задержал дыхание.
— Вот так, — прошептал Сигма. — Теперь можно спать.
— Тогда лежи и смотри на меня. Ты умеешь смотреть так, что у меня внутри всё переворачивается.
Ацуши слабо улыбнулся и потянулся к нему. Они лежали лицом друг к другу, соприкасаясь коленями и ладонями. Сигма переплел их пальцы — свои тонкие, бледные и вечно прохладные, с аккуратными ногтями, — с пальцами Ацуши, шершавыми от работы и вечно чуть теплыми. В этом переплетении было что-то бесконечно правильное, будто два куска разной ткани наконец сошлись по шву.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Накаджима. — Не важное. Что угодно. Просто говори.
Сигма на секунду задумался, потом заговорил — тихо, размеренно, будто читал кому-то вслух в своей букинистической лавке:
— Сегодня в лавку пришла женщина. Искала книгу, которую читала в детстве, но не помнила ни названия, ни автора. Только обложку: синюю, с серебряной птицей. Я перерыл три шкафа и в самом дальнем углу нашел её. Книга очень старая, сильно пахнет сыростью, угол обложки обгрызен мышами. Но птица была та самая. Женщина заплакала. Не из-за книги, наверное. Из-за того, что часть её жизни, которую она считала потерянной, вдруг оказалась не потеряна. Просто лежала на верхней полке, задвинутая за другие.
Ацуши слушал, не перебивая. Голос Сигмы обволакивал и убаюкивал, как дальний шум прибоя.
— Я думаю, мы все такие, — продолжал тот. — Ходим и ищем то, что у нас уже есть. А потом находим — и плачем от облегчения.
— Уже нет. — Сигма поднес их сцепленные руки к губам и начал медленно целовать костяшки Ацуши, одну за другой. — Я нашел. Но иногда мне всё еще хочется плакать. Просто потому, что я не верю, что можно испытывать столько… тепла.
У Ацуши сжалось сердце. Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Сигмы.
— Тебе можно, — сказал он. — Тебе можно всё, что ты сам себе разрешишь. А если не можешь разрешить — разрешаю я.
— Тогда и тебе можно, — ответил Сигма. — Всё, что ты считаешь незаслуженным. Всё, что тебе кажется слишком.
Ацуши закрыл глаза. Под веками плыли желтые круги от лампы. Он чувствовал тепло Сигмы так близко, что казалось, их тела сливаются в одно целое. Где-то рядом послышалось, как Нацумэ сделал глубокий вдох и выдохнул с тихим стоном, как делают старые коты, когда им снится что-то важное. Ацуши прислушался, но не шелохнулся. Пока кот дышал — всё было на своих местах.
— Пообещай мне кое-что, — прошептал Сигма, не открывая глаз.
— Если завтра утром он не проснется... не уходи в себя. Не сиди один на кухне, не пей холодный чай и не смотри в стену. Разбуди меня. Даже если будет очень рано. Даже если тебе покажется, что я устал. Разбуди — и просто будь рядом. Хорошо?
Ацуши проглотил комок. В горле стоял соленый привкус, но он не заплакал. Пока что.
— Хорошо, — сказал он. — И ты тоже. Если меня накроет посреди ночи или я начну задыхаться... не пугайся. Просто обними крепче и говори что-нибудь. Даже если это будет глупость.
— Я всегда говорю глупости, когда волнуюсь, — улыбнулся Сигма.
— Это хорошо. Глупости — самое живое, что есть.
Сигма тихо рассмеялся — одними губами, без звука. Потом высвободил руку, обнял Ацуши за талию и притянул к себе. Накаджима уткнулся носом в его шею, туда, где пахло лавандой и еще чем-то теплым, домашним. Он вдохнул глубоко, с каким-то жадным облегчением.
— Ты снова злишься на него, — тихо сказал Сигма, словно прочитав мысли. Его ладонь лежала на затылке Ацуши, пальцы мягко перебирали белые пряди, задевая черную полосу.
— У меня нет права злиться. Он дал мне всё это: дом, кота, жизнь.
— Он дал тебе больного кота и квартиру с видом на море, которое ты боишься, — мягко возразил Сигма. — Это не «всё». Это осколки. Ты имеешь право злиться на того, кто оставил тебе осколки и сказал: «Собери сам».
Ацуши промолчал. Слова Сигмы падали в него, как камни в колодец — глубоко, с запоздалым эхом. Он не злился. Не так, как злятся на обидчика. Он злился на то, что Дазай ушел, не научив его главному — как жить после. Как просыпаться утром и не проверять, дышит ли кот. Как принимать любовь, не ожидая подвоха. Как быть счастливым, не чувствуя, что крадешь это счастье у кого-то другого.
— Он не умел иначе, — наконец сказал Ацуши. Голос его прозвучал глухо, уткнувшись в шею Сигмы. — Он сам был весь в трещинах. А треснувший сосуд не держит воду. Поэтому не мог дать то, чего у него никогда не было.
— И поэтому ты теперь умеешь любить так, будто это твой единственный язык, — ответил Сигма. — Ты выучился вопреки. И это тоже твоё право.
Они лежали, обнявшись, пока лампа на тумбочке не начала мигать. Сигма нехотя оторвался, чтобы выключить её, и в комнате стало темно — густо, по-ночному. Только море за окном светилось отраженной луной, и узкая полоса лунного света падала на пол, как пролитое молоко.
— Спокойной ночи, Ацуши, — прошептал Сигма в темноту.
— Спокойной ночи, Сигма, — отозвался Ацуши.
Он повернулся на бок, устроился под боком у Сигмы и закрыл глаза. Накаджима лежал, слушая два дыхания — человеческое рядом и кошачье поодаль, — и думал, что счастье — это, наверное, вот так: тихое дыхание любимого рядом, больной кот, который пока еще жив, и море, которое никуда не уходит, даже когда его не видно.
Завтра будет утро, будут лекарства, будет работа и, может быть, немного страха. Но сейчас, в этой теплой темноте, он был дома. По-настоящему. Впервые за очень долгое время — по-настоящему.