December 8, 2025

小さな「探偵」

Душную, темную гостиную освещал лишь включенный экран телевизора. Очередной вечерний выпуск новостей частично заглушал звуки сильного дождя за окнами старой, но хорошо отремонтированной петербургской квартиры.

Там, сгорбившись на диване и свесив длинные ноги с потертого кожаного подлокотника некогда идеальной «софы», неуютно устроился длинноволосый юноша. Серые, уставшие глаза тупо смотрели в потолок, пока в голове был нескончаемый поток мыслей. Его волосы, с одной стороны выкрашенные в идеально белый цвет, а с другой — в неестественный фиолетовый, были взъерошены и спутаны.

Юноша, Сигма, был в таком подвешенном состоянии уже несколько дней, с тех пор, как его отец бесследно исчез. В первый день пропажи он был уверен в том, что мужчина просто с головой окунулся в работу. В очередной раз. Ведь подобное было типично для вечно отстраненного прокурора, живущего в мании, сжирающей потребности раскрытий уголовных дел и желания быть главной фигурой в этом процессе.

Сигма знал и понимал, что ему следует беспокоиться. Следует что-то делать, как-то искать своего пропавшего папашу. Но мог лишь испытывать эту вялую апатию, эту пронизывающую до костей тоску, от которой юноша чувствовал себя пустым. Ему было 17, почти 18, и он даже не удосужился позаботиться о единственном человеке, который, по идее, всегда должен был быть рядом.

На кофейном столике рядом с диваном лежала газета со «свежими» утренними новостями, хаотично взятая из рук какого-то пенсионера. Подобное было не в новинку: на станциях метро или в уличных переулках постоянно можно было заметить хотя бы одного старика, утопающего в толпе только что вышедших людей из вагона. Они раздают газеты либо за бесплатно, либо за минимальную плату в 10-20 рублей, в то время как в киосках надо было заплатить почти в два раза дороже за новоиспеченный выпуск известий за последние сутки или пару часов.

Сигма чаще всего берет эти газеты скорее из жалости перед стариками, нежели из реального интереса почитать очередные заголовки желтой прессы или рассказа про новый случай из криминалистики, написанный, как всегда, в отдельной толстой колонке. Обычно подобное печатали именно в конце, чтоб пожилая аудитория случайно не прочитала об ужасном преступлении. В заголовках такую криминалистику старались «вуалировать», и чаще всего не представлять к ним фотографий даже очень плохого качества.

Со временем вполне себе можно привыкнуть к постоянным выпускам новостей, где говорят об очередных пропажах людей или убийствах. Можно приспособиться и к тому, что твой город уже давно называют «криминальной столицей». Более того, с отцом-прокурором это сделать еще легче. Но жить с этим осознанием все равно как-то странно.

Первые буквы на заголовке газеты чуть расплылись под гнетом утреннего дождя, сквозь который Сигма бежал в колледж, опаздывая на первую пару по уголовному праву. Только сейчас юноша всё же сосредоточил внимание на колонках криво напечатанного текста.

«Известный прокурор Достоевский пропал без вести, есть подозрения в убийстве», — гласил заголовок, сопровождаемый зернистой черно-белой фотографией сурового, неулыбчивого лица его отца.

Сигма протянул дрожащую руку к бумаге, кончиками пальцев очерчивая контуры подбородка отца, острый угол его скулы, заметный даже на фотографии такого, откровенно говоря, плохого качества.

Сходства между отцом и сыном, как минимум в их внешности, были неоспоримы почти до абсурда: Сигма унаследовал острые черты лица Фёдора, прямой нос с небольшой горбинкой на переносице и мертвенную бледность, из-за которой подросток выглядел почти изнеможенно. Свой натуральный цвет волос, иссиня-черные локоны, молодой человек тоже унаследовал от отца. От матери юноше достались губы, чуть напоминавшие своей формой растянутое «сердечко», и серые, как буйное море во время сильного урагана, глаза.

Сигма включил небольшую лампу на столике и схватил газету в руки, судорожно листая страницы до той, где была напечатана новость о пропаже отца.

"Фёдора Достоевского, прокурора, известного своим безжалостным преследованием преступников и непреклонным стремлением к справедливости, в последний раз видели выходящим из его офиса в Санкт-Петербурге вечером 29 ноября.

Источники, близкие к Достоевскому, сообщают, что он работал над громким делом, связанным с организованной преступностью и коррупцией, и считается, что его исчезновение может быть связано с проводимыми им расследованиями. Власти отрабатывают несколько версий, но на данный момент от самого Достоевского не поступало никаких вестей.

Если у вас есть какая-либо информация о местонахождении прокурора, пожалуйста, немедленно свяжитесь с ГСУ СК РОССИИ ПО Г. САНКТ-ПЕТЕРБУРГУ. Его семья обещает значительное вознаграждение за любую информацию, которая поможет его благополучному возвращению." — гласила небольшая статья, выписанная в отдельную колонку на пятой, как Сигма посчитал, странице.

—”Семья обещает значительное вознаграждение“? Серьезно?! Да им будет выгоднее его пропажа и смерть. – охрипшим от усталости голосом воскликнул Сигма. Внезапно ему захотелось скомкать эту газету или разорвать её из-за неприятного ощущения, разливающегося по всему телу.

Юноша понимал, что в статье пишут о сестрах и братьях отца, с которыми тот толком не общался после рождения Сигмы. Чаще всего они вспоминали о Фёдоре только в тот момент, когда им срочно нужны были деньги.

Родственники в целом всегда были… слишком заинтересованы материальным положением Федора, в особенности после того, как ему досталась квартира в Санкт-Петербурге в наследство после смерти матери старшего Достоевского, бабушки Сигмы. Это уже не выглядело как обычный интерес или радость за близкого, про которую со всех сторон талдычили с самого детства. Нет, это уже живое желание заполучить то, чего отец добивался потом и кровью.

В случае подтверждения худшего исхода, смерти Федора, эта квартира, скорее всего, достанется кому-то из сестер или братьев отца, ведь Сигма все ещё был несовершеннолетним. А они не питали особой симпатии к недовольному отпрыску-подростку с вечно крашеными волосами. Иногда казалось, что и сам Достоевский не испытывает любви к собственному сыну.

И с внезапным, неистовым приливом энергии Сигма оттолкнулся с дивана и подошёл к окну. Отворив шторы глядел на серую, унылую улицу. Дождь барабанил по оконному стеклу, стекая ручейками по нему, словно слёзы по щеке. Как раз кстати, с горечью подумал юноша. Погода в городе всегда, казалось, отражала его настроение, словно сама вселенная не могла вынести тяжесть его отчаяния.

Отражение Сигмы смотрело на него, ещё более бледное и измождённое, чем обычно, этими пронзительными серыми глазами. Он отвернулся, полный отвращения. Юноша не мог долго смотреть на себя.

—Где ты, старик? – тихо пробормотал он. Слова были полны горького презрения то ли к старшему, то ли к самому себе. —Где ты, черт возьми?

Но ответа, конечно же, не было. Ответа никогда не было. И Сигма остался наедине со своими мыслями, страхами и гнетущим чувством, что что-то должно измениться. Что-то уже изменилось.

Юноша отвернулся от окна и прошествовал обратно в гостиную. Взгляд Сигмы упал на фотографию на каминной полке: он и его отец, Фёдор, застыли перед Эрмитажем. Снимок была сделан много лет назад, ещё до того… до того, как всё пошло прахом.

Мысли Сигмы вернулись к тому морозному зимнему дню в Санкт-Петербурге. Холодный воздух обжигал щёки, а из носа текли целые струйки, оставляя дорожки на раскрасневшемся лице.

Маленькие ножки Сигмы работали вдвойне усерднее, чтобы поспевать за широкими шагами отца. Снег хрустел под их ботинками, а в воздухе витал запах жареных каштанов, от которого у Сигмы при каждом вдохе подергивался нос. Вдоль длинного переулка с большой новогодней ёлкой, через который и был путь к Эрмитажу, была зимняя ярмарка. Он помнил, как смотрел на отца широко раскрытыми от детского удивления глазами.

Когда они приближались к Эрмитажу, Сигма, запрокинув голову, смотрел на величественный фасад со смесью благоговения и трепета. Он был похож на дворец из сказки: золотые шпили и витиеватые колонны.

—Держись рядом со мной, Сигма, – сказал Фёдор, и Сигма почувствовал, как его голос тихо грохочет в груди. —Мы вместе исследуем чудеса, таящиеся внутри.

И они исследовали. Час за часом они бродили по величественным залам и роскошным комнатам, Фёдор указывал на замысловатые детали, вырезанные на стенах и потолках. Сигма помнил, как сияли глаза его отца, когда он говорил об истории, запечатлённой в каждой поверхности, как страстно и гордо он бормотал.

Но больше всего Сигма помнил чувство абсолютной, безоговорочной любви. То, каким маленьким и драгоценным он чувствовал себя в глазах отца, словно был самым важным существом на свете. Он помнил, как Фёдор поднял его, позволив потрогать позолоченные рамы и богато украшенные гобелены, как смеялся над восторженными вздохами сына.

И всё это время Фёдор наблюдал за ним с мягкой улыбкой, в уголках его глаз собирались морщинки. Он выглядел...счастливым. Счастливее, чем Сигма когда-либо видел его.

Когда солнце начало садиться и наступил вечер, они вернулись на центральные улицы. Город был сверкающей страной чудес, сверкающими огнями и кружащимся снегом, воздух был наполнен далёкими звуками колядок и звоном колокольчиков.

Сигма помнил, как зарылся лицом в отцовское пальто, как он чувствовал себя в безопасности. Он помнил, как Фёдор взъерошил ему волосы, как его мозолистые пальцы запутались в тонких тёмных локонах.

—Ты сегодня молодец, Сигма, – сказал отец низким, одобрительным голосом. —У тебя зоркий глаз и острый ум. Я горжусь тобой, сынок.

Но это было раньше. До того, как всё изменилось, до того, как тьма подкралась и завладела их жизнями. До криков, хлопающих дверей, долгих ночей, проведённых в одиночестве и страхе. До кошмаров, которые всё ещё преследовали его, тех, в которых он чувствовал холод, ледяную хватку мира без отца.

Сигма схватил рамку и крепко сжал её. На мгновение ему захотелось швырнуть её об стену, наблюдая, как она разлетается на тысячу острых осколков. Но он не стал. Не мог. Как бы ему ни было противно это признавать, ему всё ещё нужен был отец. Всё ещё нужен был кто-то, хоть кто-нибудь, кому было бы до него дело.

Теперь он чувствовал лишь горькую, ноющую пустоту. Тоску по тому, чего он больше не мог иметь, по человеку, который возвёл стены вокруг его сердца и заперся от мира. По своему сыну.

–Папа, – прошептал Сигма, и слово на секунду застряло у него в горле. —Куда ты пропал? Зачем ты оставил меня здесь… чтобы…

Он с трудом сглотнул, моргая, сдерживая внезапный, жгучий подступивший комок слёз. Но юноша не плакал. Он отказывался плакать. Слёзы были признаком слабости, и Сигма не мог позволить себе быть слабым.

Вместо этого он отложил фотографию, стиснув зубы и отвернувшись от камина. Он должен был найти его. Он должен был вернуть отца, заставить его увидеть... заставить его понять.

Относительную тишину в квартире прервал звук дверного звонка. На пороге стояла знакомая для Сигмы фигура, которую невозможно было не узнать: худощавый юноша азиатской внешности, с копной идеально белых, взъерошенных волос. Одна прядь «криво» выкрашена черной краской небрежной лесенкой, а челка беспорядочно падала на лоб.

Свет на лестничной площадке заставлял пирсинг в его губе блестеть, а янтарные глаза, подведенные черной подводкой, яростно сверкали. Юноша был довольно легко одет: потертые, местами выцветшие джинсы, доставшиеся от брата, мятая футболка темного оттенка и кожаная куртка, сделанная на японский манер. На плече висела большая квадратная сумка, которую друг Сигмы постоянно носил с собой. Он выглядел немного запыхавшимся, будто со всех ног бежал к патлатому юноше.

—Ацуши... что ты здесь делаешь? – спросил Сигма хриплым от усталости голосом и ноткой растерянности. Он прислонился к дверному косяку, слегка сгорбившись.

Юноша выглядел измученным неопределенностью ситуации с отцом. Но Ацуши видел его таким красивым, таким уязвимым, таким нуждающимся в заботе и утешении. Он с трудом сглотнул, во рту внезапно пересохло. Ацуши репетировал этот момент в голове сотни раз за весь долгий день, но теперь, стоя перед Сигмой, слова словно застряли в горле. Наконец ему удалось выдавить:

—Я... я хотел тебя увидеть. Убедиться, что с тобой всё в порядке. После... после всего, что случилось.

Взгляд Сигмы смягчился, и он слегка кивнул. Усталая улыбка тронула уголки его губ. Он отступил назад, чуть шире приоткрывая дверь, молчаливо приглашая Ацуши войти.

Ацуши среагировал мгновенно. Он вошёл, стараясь привыкнуть к тусклому свету квартиры Сигмы. Теперь здесь все было пропитано отчаянием и апатией: одежда беспорядочно разбросана, на кухне стояла кружка с недопитым с утра кофе. Мелкие детали, которые со стороны, наверное, выглядят не так тревожно. Даже отчасти обыденно. Но если вспомнить, как Сигма любит чистоту…

Ацуши последовал за другим юношей вглубь квартиры. Его сердце всё ещё бешено колотилось в груди, пока он пытался найти нужные слова. Сигма в это время включил свет в гостиной.

Гостиная отражала эклектичный и несколько эксцентричный вкус отца Сигмы, свидетельствовала о его ненасытной жажде знаний и любви к устному слову. Вдоль стен возвышались книжные полки, тёмные деревянные рамы которых тянулись от пола до высокого потолка. Каждая полка была забита томами в кожаных переплётах и книгами в мягкой обложке с загнутыми уголками. В воздухе витал густой аромат старой бумаги и лёгкий, но стойкий запах любимого табака Фёдора.

Но взгляд сразу же привлёк большой, богато украшенный шкаф, занимавший большую часть комнаты. За его стеклянными дверцами находилась потрясающая коллекция виниловых пластинок. Сотни пластинок, чьи чёрно-цветные обложки — настоящий кладезь истории и культуры, охватывающий десятилетия и жанры. Фёдор верил в силу устного слова, и его коллекция отражала эту страсть.

Сам шкаф представлял собой великолепное произведение искусства из изысканной резьбы. Фёдор нашёл его в антикварной лавке на окраине Санкт-Петербурга как реликвию ушедшей эпохи и перевёз домой с большой осторожностью и церемонией.

Но, пожалуй, самой поразительной деталью гостиной был массивный, богато украшенный камин, занимавший всю часть дальней стены. Над каминной полкой висело большое зеркало, поверхность которого потускнела и покрылась пятнами от времени, отражая танцующие тени и тёплое, манящее сияние огня.

Мебель в комнате представляла собой смесь старого и нового: большое, мягкое кресло и такой же диван стояли вокруг низкого, запятнанного кофе столика в центре комнаты. Именно в этом кресле Фёдор проводил большую часть вечеров, держа в одной руке рюмку водки, а в другой — сигарету, и задумчиво слушая пластинки, крутившиеся на проигрывателе.

—Мне очень жаль твоего отца, Сигма, – пробормотал Ацуши почти шёпотом. —Даже представить не могу, что тебе сейчас приходится переживать.

Сигма тяжело вздохнул, проведя рукой по взъерошенным крашеным волосам. Он выглядел как-то старше, черты лица стали более чёткими, словно горе преждевременно заставило юношу повзрослеть внешне. Но когда он повернулся к Ацуши, в его серых глазах мелькнуло что-то ещё, что-то, заставившее сердце Ацуши ёкнуть.

—Я рад, что ты здесь. Я не... я не думаю, что смогу справиться с этим один, Ацуши.

Ацуши протянул руку и осторожно положил её на кисть Сигмы. Он почувствовал холодные пальцы юноши под своей слабой хваткой. Это придало ему уверенности, напомнило, что Сигма всё ещё здесь, всё ещё реален. Молодой азиат аккуратно повел Сигму к дивану, усаживаясь рядом с ним.

—Тебе и не нужно. – тихо, с нежностью сказал Ацуши. —Мы вместе, Сигма. Что бы тебе ни понадобилось, чего бы ты ни захотел... Я здесь для тебя.

Сигма посмотрел на Ацуши, в его глазах блестели непролитые слёзы. Он накрыл его руку своей и нежно сжал её, молча поблагодарив за поддержку.

—Останешься со мной сегодня ночью? – спросил Сигма, и в его голосе прозвучала нотка уязвимости, которую другой юноша никогда раньше не слышал. —Я не хочу быть один, Ацуши.

Ацуши кивнул. На его губах заиграла лёгкая, но решительная улыбка. Он сжал руку Сигмы в ответ.

—Я останусь, — поклялся юноша, и его сердце вспыхнуло яростной, защитной любовью к человеку перед ним. —Что бы ни случилось, Сигма, мы справимся вместе.

Длинноволосый юноша посмотрел на Ацуши, задержавшись взглядом на его лице. Серые глаза внимательно всматривались в каждую черту другого юноши, будто пытаясь выявить малейший обман. Или он просто любовался красивым лицом азиата, тоже как вариант.

На губах Сигмы появилась почти неуверенная улыбка, быстро перешедшая в искреннюю. В голове проносилась буря мыслей про Ацуши, каждая из которых противоречила себе: с одной стороны, Сигма уже давно доверяет другому юноше, но с другой — патлатый ведет себя как испуганное и агрессивное животное, готовое наброситься каждый раз, когда чувствует что-то «не то». И подобное относилось абсолютно ко всем людям в его окружении.

Всё ещё был слышен тихий звук вечерних новостей по телевизору. Наверное, очередной ночной прогноз погоды, где опять не скажут половину российских городов, и выпуск про экономику, курс рубля и евро… и всё прочее, в чем Сигма не особо горел желанием разбираться.

Длинноволосый схватил пульт и выключил телевизор, почувствовав внезапное раздражение. Из-за себя или из-за программы в первую очередь — не ясно даже самому Сигме.

—Не понимаю, зачем я постоянно включаю новый выпуск новостей и надеюсь услышать там что-то про пропажу отца. Если с каждой новой городской газетой этот случай уходит на все более дальние страницы, какой смысл рассчитывать на что-то от телевизионных новостей по всей стране? – пробормотал Сигма, откинув пульт от телевизора на кофейный столик.

—Ты не должен винить себя из-за этих надежд, хоть и отчаянных отчасти, Сигма. – мягко ответил Ацуши, подвигаясь ближе к длинноволосому.

На секунду Сигме захотелось отпрянуть, отсесть подальше, но он не мог и пошевелиться. Он ощущал стойкое чувство какой-то неправильности от подобных действий с Ацуши, хоть юноша и понимал, что ничего странного они не делают.

—Наверное, ты прав. – вздохнул Сигма. —Я просто чувствую, что ничего с поисками отца не выйдет. В газетах рано или поздно перестанут писать о его пропаже, а полиция почти никак не продвинулась в поисках. Я вообще не уверен в том, что они действительно пытаются найти его. – с каждым словом в голосе младшего Достоевского.

Мысли Сигмы внезапно вернулись к моменту из раннего детства, к воспоминанию, давно погребённому под тяжестью времени и боли последующих лет. Он увидел себя маленьким ребёнком, не старше трёх-чётырех лет, сидящим в тёмной, огромной для тогдашнего ребятёнка гостиной.

Была глубокая ночь. В доме стояла полнейшая тишина, если не считать тиканья старых напольных часов в коридоре. Сигма забился в угол комнаты, спрятавшись за тяжёлыми шторами возле кресла, подтянув колени к груди и крепко засунув большой палец в рот.

Он до сих пор помнил, как шелковистая ткань штор будто царапала его нежную щеку, пока он тыкался носом в складки материала. Занавески были насыщенного красного цвета, как капли крови, и казалось, поглощали тусклый свет единственной лампы, слабо освещавшей комнату.

Мать Сигмы исчезла. Только чуть повзрослев, он понял, что она просто ушла от отца. Без выяснений отношений и каких-нибудь объяснений — просто испарилась, навсегда исчезнув из жизни Достоевских.

Как Сигма знал, мать и отец не были расписаны и не состояли в официальном браке. В институте у них начали завязываться отношения, которые в итоге перешли в несоответствующую им двоим интрижку. Но апогеем всего этого стала беременность Сигмой.

Он помнил мать лишь отрывками, которые уже еле вспоминались в голове: мимолетной улыбкой, нежным прикосновением, певучей мелодией, которую она напевала, ходя по дому.

Но в ту ночь Сигма остался наедине с отцом, который сидел, сгорбившись, в кресле, держа в одной руке стакан водки и сигарету в другой. Пепельница на столе рядом с ним была переполнена остатками его горя — смятыми окурками дюжины сигарет.

Сигма наблюдал из своего укрытия, как Фёдор поднёс стакан к губам, и рука его слегка дрожала, пока он пил. Он видел, как лицо отца исказилось в мерцающем свете лампы, как его глаза вспыхнули внезапным, жгучим гневом.

—Чёрт тебя побери, – пробормотал Фёдор низким, угрожающим гулом, от которого у Сигмы по спине пробежал холодок. —Чёрт тебя побери, Агата.

Сигма тогда не понял значения отцовских слов, но он ощутил тяжесть отцовских страданий, грубую, пронзительную боль, которая, по ощущениям, исходила от него, словно физическая сила. В то же время мальчик почувствовал и сильный страх.

Но Сигма не двигался. Он оставался в своём «укрытии», его сердце бешено колотилось в маленькой груди, дыхание вырывалось короткими, испуганными вздохами. Мальчик наблюдал, как Фёдор осушил стакан, после чего с силой поставил его на стол, отчего пепельница подпрыгнула, а лампа на секунду замерцала.

—…Сигма? – голос Ацуши заставил длинноволосого вернуться в реальность.

—Да, Ацуши? – Сигма произнес чуть мягче, чем хотел, посмотрев на юношу. Высветленные брови взметнулись вверх.

—Тебе нужен отдых. Иначе ты себя в могилу сведёшь без сна!

Сигма в ответ на слова Ацуши недовольно нахмурился, будто друг сказал ему что-то бредовое. В то же время он чувствовал некоторую неловкость от подобного… проявления заботы, наверное?

—Я ещё успею отдохнуть. Мне нужно дописать административку за ночь, чтобы не слететь с возможного автомата… – пробормотал патлатый, чуть отвернувшись от Ацуши. Сигма понимал, что друг в любом случае раскусит его ложь насчет ночной учебы, поэтому в его глаза смотреть не мог.

Сигма пытался избавиться от этой привычки врать или порой говорить полуправду, чтобы за него лишний раз не волновались. Хотя чаще всего он использовал это в разговорах с отцом, но тот явно не испытывал волнений насчет юноши уже давно. Сигма поначалу просто недоговаривал отцу что-то, а уже потом это переросло в постоянную замашку.

—Сигма! – Ацуши почти вплотную присел к другу, внезапно приложив ладони к тёплым щекам юноши, поворачивая его голову в свою сторону. —Если ты хотя бы сегодня не дашь себе нормально отдохнуть, то административный акт тебе придется составлять уже на меня.

Сигма мог лишь удивленно моргнуть, чувствуя, как кожа под руками Ацуши начинает яростно краснеть. Чуть помедлив, он всё-таки заговорил:

—Хорошо… если ты так хочешь. – голос младшего Достоевского звучал выше, чем он хотел бы.

—Дело не в моем желании, в первую очередь это важно для тебя самого. – почти отчаянно заговорил Ацуши. —Я просто… – на секунду юноша замолк, будто обдумывая что-то. –Я просто волнуюсь за тебя, Сигма.

От этих слов Сигма чувствовал собственное сердцебиение, казалось, даже в ушах. Но на этот раз это было не от страха, как обычно бывает, а от чего-то… другого. На мгновение юноше захотелось сократить оставшееся расстояние между собой и Ацуши, но что-то внутри него сопротивлялось этой затее.

Остаток позднего вечера Сигма провел в разговорах с Ацуши, случайных «слишком» длинных взглядов на него и неловких переплетений пальцев, рук. Если с остальными это не вызывало у длинноволосого юноши никаких эмоций, с Ацуши всё было совершенно по-другому.

К ночи младший Достоевский уже заснул. Ацуши мог лишь тихонько наблюдать за спящим другом с улыбкой на губах. Он старался, по ощущениям, даже не дышать лишний раз, дабы не спугнуть кроткий сон Сигмы.

К утру они разошлись. Сигма поехал на пары в колледж, а Ацуши отправился домой. Ехать на метро около часа в своё «гнездо» уже стало привычным для беловолосого юноши, но раньше, когда они с отцом и братом только переехали в Санкт-Петербург — метро казалось ему чем-то почти страшным.

Хоть в родной Йокогаме и был метрополитен, Ацуши там побывать толком и не успел: почти сразу после усыновления мальчика отец новоиспеченной семьи перевез их с братом в Россию. До этого свои дни он проводил в приюте, где увидеть что-то за его пределами само по себе было редкостью.

На улице вновь было пасмурно: небо Санкт-Петербурга было серым, с редкими светлыми прослойками сквозь тучи и окутанное туманом. Хоть уже и был декабрь, погода в Северной Столице всё ещё была осенней. Хотя, тут будто сезон и не меняется: в любое время года обязательно будет пара дней на неделе, когда улицы окутает пелена и будет хлестать дождь.

Спустя час-полтора Ацуши был почти на пороге своей квартиры. Чуть порывшись в сумке, юноша откопал ключи от дома. Когда он распахнул входную дверь и вошёл в знакомое фойе, его охватило чувство облегчения и тепла.

—Я вернулся! – крикнул Ацуши, закрыв за собой дверь. У него была надежда, что отец всё ещё дома, хоть это и было маловероятно.

Но в квартире было тихо. Отец уже явно был на работе, поэтому мальчика встретил из всего семейства встретил только кот: большой трехцветный, стареющий комок шерсти. Он будто ждал юношу у двери всё это время. Ацуши быстро разулся, скинул с себя сумку вместе с кожанкой и присел на корточки рядом с питомцем.

—Привет, Нацумэ. Скучал по мне? – беловолосый протянул руку к макушке кота, аккуратно начиная чесать его по голове. Котейка сразу же прильнул ближе, довольно мурлыча.

Ацуши аккуратно поднял питомца на руки и пошел вместе с ним в свою комнату. Закрыв дверь ногой, юноша поплелся к своей кровати. Беловолосый чувствовал себя уставшим после вчерашней ночи, но он совсем не пожалел о проведенном времени с Сигмой.

Ацуши плюхнулся на мягкое одеяло и почти сразу провалился в сон. Кот свернулся рядом с ним калачиком. Но на этот раз Ацуши перед сном думал не о своём питомце, а о фигуре с двухцветными волосами.

Вечером юноша все ещё не проснулся. Сон у него обычно был крепким, поэтому порой пытаться будить мальчика было бесполезно. Впрочем, чаще всего Ацуши никто и не будил, ибо отец возвращался со смен в больнице поздно.

Ближе к ночи на пороге квартиры появилась высокая, худощав фигура. Светлые глаза прищурились, будто осматривали собственный дом с какой-то частицей критики. Часть светлых волос была заплетены в косу вдоль линии роста волос на левой стороне лица, в то время как правый глаз был был немного скрыт чёлкой. Коса была перевязана обычной тёмной лентой, а остальные волосы собраны в простой низкий хвост.

Фигура была облачена в костюм-тройку, состоящий из жилета светло-песочного цвета, брюк того же цвета и пальто. Под жилетом была заправлена классическая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами и галстук цвета спелой вишни. Весь этот образ дополняли белые перчатки, специально купленные для «русской зимы», которая в Санкт-Петербурге пока не наступила.

Это был Поль Верлен, старший брат Ацуши. Молодой человек с невероятными чертами лица, будто его облик был создан великим скульптором.

—Отец! – позвал Верлен своим мелодичным голосом, стуча сапогами по деревянному полу. —Я дома! И я привёз сыр из Франции, который, как мне показалось, тебе может понравиться.

Из кухни чувствовался аромат ужина — чего-то пикантного и сытного, от которого у Верлена, несмотря на поздний час, заурчало в животе.

—Ацуши? Отец? – снова позвал Верлен, опуская свой тяжелый багаж у двери и сбрасывая пальто. Он повесил его на спинку стула. Вишневый галстук слегка ослаб на воротнике.

Молодой человек тихо прошёл по коридору, мягко ступая по ковру, пока не добрался до кухни. Там стоял Мори в своей неизменно безупречной белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. Волосы старшего были зачёсаны назад, две пряди искусно спадали на лоб — резкий контраст с его обычным, более официальным нарядом.

—Поль, добро пожаловать домой, –тепло сказал Мори, не отрываясь от кастрюли, в которой помешивал еду. Голос его был спокойным, размеренным, с лёгким намёком на японский акцент, который так и не исчез со временем. —Звучишь измученно. Как дорога из Парижа?

Верлен подошёл ближе, с любопытством заглядывая в кастрюлю. За пару лет Поль уже обогнал по росту отца. Что бы ни готовил Мори, пахло божественно – возможно, говяжьим рагу или сытной лапшой рамэн.

—Долго, но без всяких происшествий, – ответил Верлен, прислонившись к стойке. —Учёба в университете поглощает всё. Кажется, у меня уже несколько недель не было ни минуты свободного времени.

В этот момент из комнаты вышел только проснувшийся Ацуши. Его белые волосы с характерной чёрной прядью беспорядочно падали на лоб. Янтарные глаза чуть помутнели, а обычная чёрная подводка слегка размазалась.

—Поль! – удивленно воскликнул Ацуши, и его голос заметно оживился при виде старшего брата. Он пересёк кухню несколькими быстрыми шагами, его движения были такими энергичными и непринуждёнными, что Верлен улыбнулся.

Контраст между двумя братьями был разительным: высокий, щеголеватый Поль в безупречном костюме-тройке и невысокий, более растрепанный Ацуши. И всё же в их чертах лица, казалось, прослеживалось что-то схожее, хоть они и не были кровными братьями.

—Я скучал по тебе, – тихо добавил Ацуши, протянув руку, чтобы коснуться руки Верлена, а затем резко отдернув её, словно застигнутый врасплох собственным жестом. В нём чувствовалась какая-то нервная энергия, какая-то неусидчивость.

Мори переводил взгляд с одного брата на другого. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд был острым и внимательным. Он хорошо знал Ацуши, хоть и воспитывал его только с того момента, как мальчику исполнилось 12, и чувствовал перемены в поведении юноши. Он также знал проницательную натуру Верлена и то, что тот, вероятно, тоже это заметил.

Позже вечером, после сытного ужина, наполненного оживленными разговорами и смехом, Ацуши извинился и вышел из-за стола. Поль смотрел, как его младший брат отступает в коридор, несомненно, ища уединения и собираясь с мыслями. Он чувствовал, что Ацуши о чём-то размышляет, чем тот, похоже, не хотел делиться, даже с Верленом.

Ацуши стоял у старого стационарного телефона, висевшего на стене, держа руку над трубкой. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с духом перед предстоящим звонком. Затем, с внезапным порывом решимости, юноша поднёс трубку к уху и набрал номер по памяти.

Верлен, всё ещё сидевший за обеденным столом, обменялся взглядом с Мори. Выражение лица старика оставалось непроницаемым, но в его глазах, казалось, мелькнул проблеск понимания. Через мгновение Ацуши заговорил, его голос был едва громче шёпота:

—Сигма? Это я, Ацуши. Извини за столь поздний звонок, но… мне нужно было услышать твой голос.

Верлен навострил уши, услышав это имя, и по его лицу медленно расплылась улыбка. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел на брата со смесью веселья и нежности.

—Кажется, Ацуши ведёт напряжённый разговор, – игриво заметил Поль. —Интересно, что же такого важного он мог сделать, чтобы позвонить так поздно?

Мори взглянул на Верлена, и едва заметная улыбка тронула уголки его губ.

—Мальчишки есть мальчишки, – сказал он с лёгкой снисходительностью в голосе. —Ацуши ещё слишком молод, и ему не всегда легко разобраться в этих сердечных делах.

Верлен тихонько усмехнулся, представив себе смущённое лицо брата, несомненно, густо покрасневшего, когда он изливал Сигме свою душу. Это была та сторона Ацуши, которую Поль раньше не замечал, и он не мог не найти её относительно милой.

Пока двое мужчин продолжали разговор, Ацуши оставался у телефона, его голос то повышался, то понижался, словно он говорил что-то личное. Когда юноша наконец повесил трубку, он выглядел раскрасневшимся и слегка взъерошенным, но в его янтарных глазах горел новый свет — искра счастья, которую Верлен давно не видел.